— Сорокалетние девственники существуют, просто они плохо выглядят, неприятно пахнут и ведут себя как задроты. Но я согласна, это очень подозрительно. Он социопат?

— Скорее мощный эмпат.

— Болеет? Импотент?

— Здоров.

— У него микропенис?

— Там такой бугор под брюками, девки-и-и…

— Я конечно, попрошу со своей стороны Вселенную, чтобы выяснилось, что просто он всю свою жизнь ждал нашу Машку, но бритва Оккама учит нас другому.

— Если за спиной стук копыт, скорее всего там лошадь, а не зебра. Если история звучит нереалистично, кто-то тебе врёт, Маш.

— Ну, допустим, врёт. Или умалчивает какой-нибудь глубоко личный травмирующий опыт. Но какое, по большому счёту, мне дело до его детских травм, если у нас временный контракт, нам приятно проводить вместе время, плюс он, совершенно не будучи должным решать мои проблемы, с энтузиазмом это делает? Он же не только какие-то шаблонные цветочки мне заказывает, но и грелку привёз! Грелку, бабоньки!!! Ну повешает он мне на уши немного лапши, чтобы не рассказывать стыдную историю, как однажды проснулся утром с женщиной, а она без макияжа — ну чисто кикимора, и с тех пор у него панические атаки, тревожность и патологическая непереносимость накладных ресниц!

— А и правда. Ну соврёт немножечко, не страшно. Нам, вроде, детей с ним не крестить, да? Зато Машенция, может, вон послушает ещё про «изумительные лодыжки», и поверит наконец-то, что мужики бывают не только «славики».

— Так выпьем же за это!

— И за оргазмы!

— Аминь!

Так, за болтовнёй, хохотом, сортировкой вещей и бесконечными «Тссс! Дети услышат!» проходит мой последний вечер в своей квартире. Если всё закончится хорошо, вернусь я сюда свободной женщиной (дважды свободной, если считать настоящий развод со Славиком и фиктивный — с Мишей) и, сидя на этой кухне, буду собирать себя заново, по капельке, по камешку.

А когда соберу, начнётся совсем другая жизнь.

— Эй, наследник! — зову с порога. — Ты дома?

Лёшка, ещё более загорелый и вытянувшийся, чем я его помню, выходит из комнаты.

— Привет, пап, — обнимаемся. Не виделись почти год. — Докладываю: долетел нормально, идиотский костюм в клеточку куплен и отглажен, я сыт, а Маргарита Анатольевна из лучших побуждений «подготовила» меня к тому, что у тебя новая семья.

— А в качестве извинений за безобразное нарушение субординации эта чудесная женщина пожрать мне, случайно, не оставила?

— На столе.

— Отлично. Тогда корми родителя и рассказывай, как твоя нежная дитячья психика справилась с новостями.

— А мне уже можно материться в твоём присутствии, или подождём до совершеннолетия?

— Смотря какой мат мы ждём: агрессивный или восторженный.

— Экспрессивный. Я пытаюсь придумать приличное выражение для моего глубочайшего когнитивного диссонанса, и ничего цензурного в голову не приходит.

— Рад, что ты не только не забыл русский, но и строишь предложения длиннее трёх слов. Чур, теперь ты будешь представлять интеллигентную часть нашей семьи, а я наконец-то вернусь в привычное амплуа гопника.

— Как хорошо, что ты не любишь меня воспитывать, я просто отдыхаю душой. По пиву? Мне нужно чем-то запить свой стресс от новостей.

— О, нам уже можно вместе квасить?

— Мы в России, здесь разве не все пьют водку с младенчества? — хм, неужели он до сих пор ловит в свой адрес эти шпильки от отчима и его родни? Надо будет поспрашивать.

— Ты спутал с Италией, где детское питание разводят молодым пино гриджио, — парирую я.

— Предпочитаю кьянти и чью-нибудь печень, — скалится сын.

Черный юмор и пикировка с покер-фейсами — наш странный язык отцовско-сыновьей любви. Леха устаёт от итальянских страстей, жестикуляции и драмы в каждом предложении, поэтому, когда прилетает ко мне, мимикрирует под эмоциональный кирпич и отдыхает, чувствуя себя русским.

— Завтра утром поедешь со мной за новыми родственниками или будешь отсыпаться?

— Я надеялся, что Анатольевна меня разводит, но вижу, что всё серьезно. Ты снимаешь венец безбрачия? Официально? Мама будет в шоке. Антонио закатит ей такую пирушку на радостях, что Италия рискует сменить рельеф. Наконец-то можно не ревновать жену к человеку, который выше его на полторы головы и – о ужас! — не козлище, на фоне которого легко быть мужем мечты.

— Капец, он до сих пор?!

— Ага. Горячий итальянский парень, блин, не верит, что можно добровольно отказаться от его прекрасной Виттории. Любит, ревнует, на руках носит… Как будто боится, что чуть-чуть градус снизит, и мама сбежит обратно, спрячется в уральских горах и разобьет его большое трепетное сердце.

— Ты там нормально вообще, в этой атмосфере тотальной драмы?

— Сначала свою драму покажи, потом критикуй.

— Мария тебе понравится. Дети её тоже нормальные ребята. Когда все в адеквате — ужиться не сложно. Справишься.

— Пап.

— Ммм?

— Я знаю про завещание. Можешь со мной не претворяться, я понимаю мотивы. Просто хотел тебе сказать, что я не такой прям мажорный отпрыск, каким меня все считают. Если делаешь это для себя — ок. Для меня — не надо.

— Марина Анатольевна, значит, перешла все берега и премию в этом месяце не получит.

— Нет, этой сакральной тайной со мной уже дядька поделился. Осторожно так, знаешь. Из контекста неловкого разговора стало понятно, что он прощупывал твои шансы снова сойтись с мамой, как с единственной женщиной, умудрившейся от тебя родить. А когда наша славная Мариночка Толиковна рассказала, что завтра у нас не только юбилей пра-, но и глобальные перемены в доме, я сложил два и два. Не переживай, я помогу в любом случае. Просто хочу удостовериться в том, что твои мотивы — не моё обеспеченное будущее, а собственный выбор.

— За поддержку — спасибо. Твоё финансовое благосостояние тоже в безопасности в любом случае: и я, и мама, и даже её Антон всегда подстрахуют, если у тебя внезапно куда-то денутся твои собственные мозги.

— Я это знаю и благодарен. Так чем же я могу помочь тебе, дорогой родитель?

— Завтра поможешь потаскать коробки?

— В нашем городе закончились грузчики?

— Ну вот, а говоришь, «не такой уж и мажор»! Сына, я тут нагуглил, что есть вещи, которые мужчина должен иногда делать сам. Перевозка нескольких чемоданов, физически — это разминка, а морально — сто баллов в пользу версии «папа женится по большой любви». За ничего не значащими женщинами отправляют персонал, с любимыми — нянькаются сами. Поэтому я вчера мужественно таскал на руках гигантскую Люсю.

— Хм, я думал её зовут Мария. И «гигантской» её не зови. Я поузнаю, как ласково зовут крупных женщин, но точно не так. Антонио попрошу подсказать, макаронники — мастера красочных эпитетов.

Угораю, понимая, как дезориентировал пацана. Демонстрирую Люсю. Уверяю, что моя избранница не сломает мне хребет при желании потаскать её на ручках.

— И не болтай, пожалуйста, про завещание при Машиных детях? Чем меньше людей знает, тем лучше. У них и так непростой период. Они думают, что мы с их мамой встречаемся и я предложил пожить здесь, чтобы они меньше видели скандала вокруг родительского развода. А потом у нас типа «лихо всё закрутится». А потом — быстро и благополучно закончится.

Никогда бы не подумал, какое удовольствие — пить пиво и разговаривать без обиняков с собственным взрослым сыном. Но всё-таки хорошо, что он у меня один: если бы я шёл по жизни чуть более расслаблено, сейчас обо всем догадалась бы и полезла помогать целая армия умников.

А ведь эти разговоры могли быть каждый вечер. А ещё с ним можно плавать наперегонки. И в дело семейное его потихоньку вводить. Про девочек ведь он, наверное, у Антона спрашивает? Лучше так, да. Я фиговый советчик в плане личной жизни. Слишком особенный, блин. Пусть у сына всё будет, как у людей.

— Па, ты, если что — спрашивай, не стесняйся. Не гугли, если что-то не знаешь. Антонио обожает давать мне дельные советы, я ляпну ему, что влюбился, и он нам сдаст все свои фирменные фишечки.