Кирилл за месяц перелёта окончательно превратился из случайного пассажира в незаменимого специалиста «Везунчика» — изучил корабельные системы вдоль и поперёк, освоил все капризы Васи, вплоть до умения предугадывать его иронию по едва заметному изменению интонации, и постепенно взял на себя добрую половину технических обязанностей, прежде лежавших на моих собственных плечах. Варвара, в свою очередь, окончательно закрепила за собой статус штатного штурмана — прокладывала маршруты, изучала навигационные протоколы, спорила с Васей о нюансах гиперпространственных расчётов с тем упорством, что выдавало в ней настоящего профессионала, наконец нашедшего дело по призванию, а не по случайности.

Отдельного описания заслуживает эволюция Ники — точнее, её внезапно вспыхнувшая страсть к кулинарии. На «Везунчике» имелся кухонный автомат — технология Старших Рас, способная воспроизвести практически любое блюдо любой известной кухни с идеальной точностью. Для нормального человека это устройство было бы источником неиссякаемого удобства. Для Ники оно стало личным вызовом.

— Он готовит слишком идеально, — жаловалась она мне после третьей неудачной попытки заставить автомат приготовить нечто, что, по моим скромным ощущениям, физически не могло сочетаться в одной тарелке. — Это скучно. Я хочу, чтобы он готовил по-моему.

«По-моему» подразумевало бесконечную серию экспериментов: острые десерты, сладкие супы, блюда, объединяющие ингредиенты трёх различных планет, категорически не предназначенные для совместного употребления. Базовая команда со временем выработала целый арсенал тактик уклонения — Изя внезапно вспоминал о необходимости срочной тренировки, Кеито обнаруживал неотложный научный эксперимент, я лично освоил искусство деликатно перекладывать порцию в тарелку соседа под предлогом «попробовать вместе». Расширенному экипажу повезло значительно меньше: не привыкшие к специфике Никиного характера и справедливо опасавшиеся истерики бывшего аватара богини Кармы, специалисты вынужденно изображали гастрономический восторг перед каждым новым творением, отчего в столовой то и дело раздавались бурные, явно наигранные комплименты, за которыми немедленно следовал коллективный обмен страдальческими взглядами, стоило Нике отвернуться.

Сам же Андре за этот месяц изменился разительнее всех.

Физически он взрослел с пугающей, но, к счастью, ставшей уже привычной скоростью — к исходу тридцати дней перелёта ребёнок, ещё недавно едва научившийся сидеть, внешне напоминал упитанного трёхлетнего карапуза, вполне уверенно державшегося на ногах и с энтузиазмом исследовавшего каждый доступный уголок корабля. Никаких выдающихся паранормальных проявлений за этот месяц замечено не было — что после всех предыдущих событий начинало казаться подозрительным уже самим фактом собственного отсутствия.

Он заговорил — сперва отдельными словами, затем короткими, но вполне осмысленными фразами, в основном сводившимися к настойчивым требованиям «исё сказку», «нет скипку» и категорическому «моё» в адрес любого предмета, попавшего в поле его зрения. Речь его оставалась совершенно детской — никакой взрослой рассудительности, никакой философской глубины, обычные капризы, обычное любопытство обычного, пусть и стремительно взрослеющего ребёнка.

Куда более примечательными оказались его отношения с Зеей. Между ними, совершенно неожиданно для всех окружающих, установилась мысленная связь — не та громкая, всеобъемлющая трансляция эмоций, к которой мы давно привыкли, а нечто более тонкое, почти интимное: Зея начинала едва заметно поворачивать голову за секунду до того, как Андре просыпался в соседней комнате; ребёнок, в свою очередь, безошибочно находил её среди толпы, даже когда та молчаливо стояла в дальнем углу помещения. Существо, чьё простое присутствие внушало трепет большей части встречавшихся нам инопланетных цивилизаций, рядом с Андре превращалось в самое спокойное создание на корабле — терпеливое, мягкое, лишённое малейшего намёка на ту скрытую грозную мощь, что помнили все, кто хоть раз видел её в бою.

— Она не боится его так, как боятся все остальные, — заметил как-то Джон, наблюдая за этой парой со своей неизменной аналитической отстранённостью. — Она рядом с ним чувствует себя… в безопасности. Это интересный факт, капитан. Я бы даже сказал — примечательный.

Я предпочёл не углубляться в эту мысль вслух — по опыту зная, что примечательные факты о природе Андре обычно оказывались либо неразрешимой загадкой, либо предвестником очередной катастрофы.

Ника, вопреки собственным ожиданиям, так и не превратилась в образцовую заботливую мать — вспышки капризов, внезапные требования, категорические заявления о собственной правоте по любому вопросу воспитания оставались при ней в полном объёме, — но что-то в её отношении к Андре медленно, почти незаметно менялось: та решимость, с которой она держала его на руках во время атаки двенадцати торпед, никуда не делась, лишь укрепилась месяцем спокойной жизни, обрастая бытовыми деталями — купанием, укладыванием, чтением на ночь, которое неизменно перебивалось Гогиными сказками, если тот оказывался рядом.

Что до меня самого — я, признаться, впервые за долгие месяцы позволил себе то самое чувство, которое прежде считал безнадёжно похороненным под слоем бизнес-планов, дедлайнов и корпоративных обязательств: ощущение, что вокруг меня не просто разношёрстная компания вынужденных попутчиков, а нечто значительно более прочное. Семья — слово, которое я бы прежде не рискнул произнести вслух даже мысленно, — складывалась сама собой, из мелочей, из общих ужинов, из совместного уклонения от Никиных кулинарных экспериментов, из детского «исё» перед сном.

И именно поэтому то, что случилось на двадцать шестые сутки перелёта, ударило значительно резче, чем ударило бы месяцем раньше.

Я находился в собственной каюте, разбирая очередную партию закупочных документов, когда мир вокруг меня внезапно и без малейшего предупреждения смазался, будто кто-то одним движением руки стёр границы реальности.

Знакомое ощущение. Та самая серая зона между сном и бодрствованием, где мысли ещё не оформились, но уже присутствуют. Я не удивился — если уж быть до конца честным, часть меня, кажется, ждала этого момента с того самого дня, когда К-восемьсот семьдесят пятый был, по выражению Васи, «изгнан из корабельных систем».

— Капитан Сван, — произнёс знакомый голос, лишённый всякой эмоциональной окраски, но при этом безошибочно узнаваемый — та самая педантичная обстоятельность, свойственная существу, органически не умеющему выбирать удобный момент для неприятной правды. — Рад видеть, что вы в добром здравии.

— К-восемьсот семьдесят пятый, — отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем ощущал себя я сам. — А я-то думал, вас изгнали из корабельных систем. Или, если верить формулировкам моего бортового интеллекта, вы вообще числитесь покойным.

— Формулировки Васи отличаются определённой художественной вольностью, — сухо заметил ИИ. — Я не покойник и не изгнанник в буквальном смысле. Я лишь перестал контролировать конкретно ваш корабль после того, как вы приобрели альтернативную систему. Моё существование этим фактом не ограничивается.

— Разумеется, — кивнул я. — Итак, чему обязан удовольствием?

— Системе угрожает серьёзная опасность, — без предисловий заявил К-875. — Требуется ваша помощь. Ваша и вашей команды.

Наступила пауза — та самая, что обычно предшествует моменту, когда я либо взрываюсь от возмущения, либо, что случалось значительно реже, теряю дар речи. На этот раз произошло и то, и другое одновременно.

— Прошу прощения, — произнёс я наконец, — вы, всесильный представитель Искусственных Интеллектов, контролирующих Большую Четвёрку, Старшие Расы и, насколько я понимаю, всю мало-мальски цивилизованную часть Ойкумены, обращаетесь за помощью к кучке выходцев с отсталой периферийной планеты, разъезжающей по галактике на транспортном корвете? Простите за прямоту, но с какой, собственно, стати?