Я сижу здесь и думаю. Прошло более двух месяцев с момента нашего перемещения на Терру и возвращения обратно, и жизнь постепенно приобретает черты, напоминающие нормальность. Во всяком случае, снаружи.

Команда, надо отдать ей должное, долго в неопределённости не задержалась. У всех, как выяснилось, были свои дела. Какие именно — это уже отдельный разговор, потому что дела у каждого оказались в высшей степени характерными, и если бы я захотел составить психологический портрет каждого члена нашей разношёрстной компании, то лучшей иллюстрации, чем то, чем они занялись сразу по возвращении на Землю, мне бы не найти.

Джон Смит исчез первым. Собственно, он исчез так же, как делал всё остальное в своей жизни — беззвучно, без объяснений, оставив лишь снисходительную полуулыбку и ощущение, что он и так давно знал, что именно и когда именно произойдёт. Наверх, с отчётом — вот и всё, что можно было предположить с достаточной степенью уверенности. Джон всегда был человеком системным, человеком процедуры, умеющим сохранять лояльность структуре даже тогда, когда сама структура переживает состояние, мягко говоря, некоторого онтологического кризиса. Пришли инопланетяне, разрушили картину мира, объявили о грядущем суде над человечеством — ну и что с того. Отчёт подать всё равно надо. Субординация бессмертна.

Изя Рабинович и Кеито испарились чуть позже, но не менее стремительно — каждый в своём направлении, каждый по своим понятным только ему соображениям, не посчитав нужным оставить координаты или хотя бы намётки возможного возвращения. Я не обиделся. Глупо обижаться на людей, которые только что вернулись с войны и которым теперь предстоит выяснить, что же сталось с той частью их жизни, которая осталась по эту сторону от всего пережитого. Тем более что молодость, вернувшаяся к ним вместе с новыми телами, — это само по себе такое переживание, которое требует какого-то личного осмысления. Я понимал это лучше многих, поскольку сам находился примерно в том же положении.

Что касается меня самого, то моё личное осмысление свелось преимущественно к креслу, саду на крыше и штофу с «Чёрным Ангелом» — занятие, безусловно, философское по форме, но крайне сомнительное по содержанию. Я пытался убедить себя, что имею полное право на паузу. Что десятилетия борьбы — сначала с болезнью, потом с Отстойником, потом со Свалкой, потом с целым Миром Апокалипсиса — дают мне моральное право посидеть пару недель в кресле и решительно ничего не делать. Аргумент звучал убедительно ровно до того момента, как я пытался применить его на практике. На практике пауза почему-то ощущалась не отдыхом, а каким-то затянувшимся ожиданием — будто весь мир вокруг застыл в режиме предчувствия, и только я один пока не понимаю, чего именно мы все ждём.

Корабль на орбите в этом смысле служил отличным напоминанием. Он просто висел там, молчаливый и терпеливый, как огромный знак вопроса, вписанный в ночное небо. Я знал, что он там. Знал, что рано или поздно придётся что-то с ним делать. И каждый раз, поднимая взгляд к звёздам — а делал я это чаще, чем готов был признать, — я ловил себя на мысли, что корабль смотрит на меня в ответ, причём с тем же выражением, с каким смотрит на хозяина собака, давно понявшая, что прогулка откладывается, но ещё не утратившая надежды.

В которой, помимо прочего, выясняется, что мэр города вернулся из небытия не один, а в сопровождении персонального осла, чей голос способен эвакуировать всё здание мэрии без единого пострадавшего. Что, согласитесь, уже само по себе является выдающимся достижением для местной политики.

Отдельная история — это Гоги Квартарадзе, он же мэр, он же дядя Ники, он же человек, которому принципиально везёт с партнёрами по несчастью. Я говорю о Кеше — о том самом ослиной наружности аватаре бога Торговли, присутствие которого рядом с Гоги производило на сторонних наблюдателей впечатление, мягко говоря, неоднозначное.

Но прежде чем рассказывать о политических перипетиях Гоги, должен описать одну сцену, которую мне довелось наблюдать примерно через неделю после возвращения и которая в полной мере иллюстрирует специфику совместного пребывания мэра и его четвероногого советника в условиях земной действительности.

Гоги, облачённый в торжественный чиновничий пиджак, следовал по центральным улицам города с явным намерением добраться до здания мэрии и обозначить своё присутствие в публичном пространстве — то, что политики называют демонстрацией статуса, а все остальные называют прогулкой с претензией. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, следовал Кеша. Не фигурально — буквально. Представьте себе картину: немолодой, монументальный, облачённый в соответствующий чиновничий пиджак мэр грузинского города, рядом с которым неотступно следует осёл. И осёл этот, судя по всем признакам, был не просто ослом, а доверенным советником и, вероятно, единственным существом, с которым мэр готов обсуждать вопросы стратегического характера. Горожане, привыкшие к причудам власти, смотрели на эту пару с тем особым выражением лица, которое у нас на родине называют «ну-ну».

Причём, надо заметить, по возвращении на Землю Кеша, как и Буся, приобрёл вполне человеческое тело — этакого лощёного типчика с наглыми короткими усиками и беспредельной тягой к обогащению в глазах. Всё-таки исходная матрица аватара бога Торговли пресветлого Боргуса давала о себе знать. Вот только в таком облике Кеша продержался ровно трое суток, а потом вернулся к своей ослиной ипостаси. Не слишком понятно, как ему это удалось. Тот же ИИ К-875 однозначно намекал на то, что такое принципиально невозможно — дескать, Терре Террово, а Земле что останется. Вот только тяга Кеши к сохранению своих божественных навыков и атрибутов сделала невозможное былью. А сопутствующая потеря человеческого облика представилась вполне допустимой ценой за восстановление Ослиного Рёва пятого уровня, способного при необходимости сравнять этот городок с землёй.

Так вот, возвращаясь к истории дефиле Гоги и Кеши. Сложность возникла у дверей зала заседаний.

Охрана — в лице двух пожилых вахтёров — мужественно встала на пути и с той специфической категоричностью, которая свойственна людям при исполнении, объяснила, что животных в зал заседаний не пускают. Гоги, не лишённый определённого дипломатического таланта, попытался объяснить, что Кеша является не просто животным, а, так сказать, полноправным участником совещательного процесса. Аргумент, судя по всему, не произвёл должного впечатления. Образовалась толпа. Начальник охраны вызвал подкрепление. Охрана разрасталась, как кристалл в насыщенном растворе, — по мере появления каждого нового вахтёра аргументы с обеих сторон становились всё убедительнее и громче.

Кеша, терпеливо наблюдавший за разворачивающейся дискуссией, в какой-то момент решил, что дипломатические методы исчерпаны. Он применил Ослиный Рёв. Второго уровня — что в переводе на понятный язык означало: не на полную мощность, без разрушительных последствий, но достаточно убедительно. Стёкла в ближайшей округе задрожали. Вся охрана в полном составе стремительно покинула помещение и разбежалась в разные стороны с той проворностью, которая обычно присуща людям, внезапно осознавшим неотложную необходимость оказаться где-то ещё. Те немногие прохожие, что находились поблизости, последовали их примеру, хотя и несколько медленнее — видимо, инстинкт самосохранения был скомпрометирован недоумением.

Никто не пострадал. Это важная деталь. Кеша орал именно на втором уровне, а не на пятом, где от звуковой волны поломалась бы мебель и нервная система у всех живых существ в радиусе нескольких кварталов. Я это знал, потому что видел пятый уровень в деле — в Отстойнике, в те незабываемые ночи, когда орды летающих монстров накатывали на башню, и Кеша разворачивался к ним всем своим ослиным существом и орал с той бескомпромиссной самоотдачей, от которой содрогалась сама пустошь. Это было страшно и прекрасно одновременно, а летучие твари разлетались в стороны, как листья под порывом урагана. Второй уровень — это гуманная версия. Просто очень громко. Очень-очень громко.