Вася ответил не сразу — и в этой паузе, пусть и электронной по своей природе, мне послышалось что-то удивительно похожее на растерянность.

— Не могу, капитан. При всём уважении к протоколам корабельной честности — не могу.

В которой герой соглашается на карательную экспедицию против пиратов, но предварительно портит Гросс-адмиралу настроение двадцатью страницами юридического текста; Зея внезапно узнаёт о собственной беременности.

Есть особая категория людей, которых я за долгую деловую карьеру научился распознавать с первого рукопожатия, — те, кто искренне уверен, что их слово стоит дороже любой бумаги. Обычно это либо очень честные люди, либо очень богатые, либо, что бывает значительно чаще, те, кому просто ни разу в жизни не выкатили счёт за нарушение устной договорённости. Гросс-адмирал Феликс Стенмарк, судя по всему, принадлежал сразу ко всем трём категориям одновременно, что делало предстоящий разговор особенно занимательным.

— Мы согласны, — сказал я, стараясь произнести это с той же интонацией, с какой в своё время подписывал соглашения о поглощении компаний с оборотом в несколько миллиардов, а не с интонацией дикаря, которому только что предложили сохранить жизнь. — Но прежде чем «Везунчик» куда-либо полетит и кто-либо начнёт в кого-либо стрелять, нам нужно оформить это документально.

— Документально, — повторил Стенмарк таким тоном, будто пробовал слово на вкус и находил его несъедобным.

— Договор. Обычный деловой договор. Стороны, обязательства, сроки, ответственность за неисполнение. Ничего сложного.

— Молодой человек, я — Гросс-адмирал Империи. Моё слово, данное перед лицом свидетелей, является достаточной гарантией для любого разумного существа в этом секторе Ойкумены.

— Не сомневаюсь, — сказал я миролюбиво. — Я лишь предлагаю зафиксировать содержание этого ценного слова на носителе, который переживёт хотя бы ближайшую неделю. Память — вещь ненадёжная, особенно в тот момент, когда операция закончена, счета выставлены, а вспоминать о договорённостях стало неудобно с политической точки зрения.

— Вы обвиняете меня во лжи?

— Я предлагаю вам застраховаться от собственной забывчивости, — ответил я. — За без малого сто лет ведения бизнеса на Земле я усвоил простую истину: устное слово стоит ровно столько, сколько стоит бумага, на которой оно не записано. То есть ничего. Дело даже не в честности собеседника — сколько угодно честных людей забывают о собственных обещаниях в тот самый момент, когда исполнение обещанного оказывается неудобным.

Стенмарк долго молчал, разглядывая меня как таракана с неожиданным мнением по вопросам этикета, а затем, решив, что препираться с дикарём ниже его достоинства, махнул рукой.

— Готовьте вашу бумагу. Эскадра выходит через шесть часов вне зависимости от того, успеете вы или нет.

Для Гоги и Кеши это известие произвело эффект, сравнимый с объявлением об Олимпиаде среди спортсменов, всю жизнь тренировавшихся именно для этого момента.

— Договор, — произнёс Гоги с благоговением, — с самой Империей.

— Впервые за всю историю нашего знакомства нам поручили составить документ со стороной, обладающей реальными активами, — отозвался Кеша прямо у меня в голове. — Не консервными банками. Активами.

Они исчезли в направлении капитанской каюты с видом пары голодных хирургов, дорвавшихся до операционной. Я рассчитывал на сорок минут работы. Ошибся примерно в четыре раза.

Спустя два с половиной часа в мою каюту явился торжествующий Гоги с планшетом.

— Готово. Двадцать одна страница. Каждая формулировка выверена, каждая лазейка закрыта.

— Двадцать одна страница, — повторил я, листая документ, — для операции, которая продлится от силы несколько дней.

— Капитан, — мысленно вмешался Кеша с обидой художника, услышавшего критику мазка кистью, — вы представляете, сколько юридических казусов способна породить одна фраза «оказание содействия»? Мы прописали двенадцать сценариев эскалации, порядок компенсации за повреждение корабля, начисление очков лояльности, форс-мажоры, включая нападение существ, официально не признанных разумными, но фактически проявляющих признаки целенаправленной агрессии. Это произведение искусства.

Я пробежался по тексту. Действительно, произведение искусства — формулировки безупречны, ответственность сторон сбалансирована ровно настолько, насколько это вообще возможно между стороной с боевым флотом и стороной с потрёпанным корветом и осликом с божественным прошлым.

Отправил документ Стенмарку по защищённому каналу. Ответ пришёл через семь минут.

— Я получил ваш, — гросс-адмирал сделал паузу, подбирая слово помягче, — манускрипт. У меня через пять часов пятьдесят три минуты выход эскадры, совещание с командирами кораблей, доклад в Центральные Миры — и двадцать одна страница вашей бюрократической прозы.

— Я лишь прошу подтвердить согласие с условиями. Это займёт меньше времени, чем этот разговор.

— Хорошо, — процедил он после паузы. — Присылайте подпись.

Через минуту высветилось уведомление: документ подписан электронной подписью гросс-адмирала Феликса Стенмарка. Время между отправкой и подписью — шесть секунд.

Шесть секунд на двадцать одну страницу.

Гоги, наблюдавший за процессом из-за моего плеча, издал звук, какой обычно издают, увидев, как коллекционное вино открывают штопором для сидра.

— Он что… действительно не прочитал?

— Судя по всему.

В голове раздался долгий, страдальческий стон Кеши.

— Капитан, вы понимаете, что мы наделали? Мы честно предположили, что противная сторона будет цепляться за каждую запятую, и прописали разумные, СБАЛАНСИРОВАННЫЕ условия. Десять лет содействия — только при прямой угрозе кораблю! Знаете, что можно было написать, знай мы, что этот аристократ ставит подпись, не открывая документ дальше первой страницы? Пункт четвёртый, подпункт «б», мелким шрифтом: «Империя обязуется передать корвету „Везунчик“ в аренду сроком на пятьдесят лет одну полную эскадру с правом распоряжения по усмотрению арендатора». Кто бы это заметил при шести секундах на ознакомление?

— Или штраф в размере стоимости контрольного пакета половины Империи, — с горечью добавил Гоги. — Мы думали о разумности, о взаимном уважении сторон. А оказалось, читателя не было!

Я мысленно сделал заметку: никогда не оставлять Гоги и Кешу наедине с документом стратегической важности без контроля. Это было примерно то же самое, что назначить двух голодных акул ответственными за правила безопасности на пляже — теоретически логично, практически неизменно заканчивается тем, что от правил остаются рожки да ножки, а пляж пустеет.

Следующие несколько часов «Везунчик» переживал метаморфозу, сравнимую с пробуждением спящего вулкана. До сих пор корабль существовал в режиме минимального экипажа — горстка людей в полупустых коридорах да мы сами, давно освоившиеся с ощущением, что корвет принадлежит исключительно нашей компании. Приказ о полном развёртывании штатного состава изменил всё за пару часов: коридоры наполнились людьми в форменных комбинезонах, пустовавшие месяцами отсеки обзавелись голосами и скрипом переносимого оборудования, техники проверяли системы, о существовании которых я до сих пор не подозревал.

Кирилл, наш навигатор, выглядел одновременно счастливым и слегка ошарашенным — как человек, вернувшийся из отпуска и обнаруживший, что оставленный пустым дом превратился в проходной двор.

— Три недели проспал, — поделился он со мной за перекусом, — а такое ощущение, что вечность. Капитан, извините за вопрос… а правда, что Зея всё это время беременная ходила?

Вот тут-то нам всем и пришлось столкнуться с легендой во всей её сомнительной красе.

Легенда, наспех состряпанная за час до пробуждения экипажа, звучала предельно просто: Зея была беременна ещё до операции в аномалии, о чём никто не распространялся по личным причинам, а пережитый стресс спровоцировал преждевременные роды. Отсюда — младенец на борту. Отсюда — то, что ребёнок выглядит крупнее, чем принято ожидать от недоношенного, но у каждой расы свои особенности физиологии.