Саму Зею о её будущем материнстве мы поставили в известность буквально за полчаса до объявления легенды.

— Я… беременна, — произнесла Зея тоном, каким произносят особо сложную теорему, только что впервые прочитанную. — Была.

— Официально, — уточнил я. — В глазах экипажа.

— Почему именно я? — Зея скрестила руки на груди. — Ника проводит с ребёнком куда больше времени.

Отвечать пришлось мне, поскольку добровольцев на эту роль в кают-компании как-то резко поубавилось.

— При твоих… габаритах теоретически можно допустить, что окружающие просто не заметили беременность. У Ники восьмимесячный живот заметили бы даже слепые.

Повисла пауза, во время которой температура в кают-компании как будто ощутимо понизилась.

— То есть, — произнесла Зея с опасной вкрадчивостью, — вы мне намекаете, что я толстая?

— Не толстая! — поспешно вмешался Джон. — Крупная. Внушительная. Это разные вещи. Толщина — про жировую ткань. Внушительность — про общее производимое впечатление.

— Общее производимое впечатление, — задумчиво повторила Зея. — То есть я произвожу впечатление существа, способного незаметно ходить с ребёнком в утробе несколько месяцев.

— Именно, — подтвердил я, готовясь к худшему.

Худшее не наступило. Зея, поразмыслив секунд десять с тем сосредоточенным выражением, которое обычно предшествовало у неё решениям планетарного масштаба, пожала плечами.

— Логично. Хорошо, я согласна изображать мать. При условии, что мне объяснят, как именно это делается. Опыта у меня нет ни малейшего.

Я мысленно отдал должное её прагматизму — существо, способное одним движением руки перепахать батальон противника, отнеслось к перспективе сыграть недавно родившую женщину с той же деловитостью, с какой обычно подходило к любой другой задаче. Ситуация, в которой я всерьёз объяснял могущественному инопланетному существу правила поведения молодой матери, заслуживала отдельного места в моём личном рейтинге абсурднейших моментов карьеры — а рейтинг этот, поверьте, пополнялся с завидной регулярностью.

— Есть более простой вариант, — сообщила Зея под конец инструктажа. — Я могу воздействовать на экипаж ментально. Мягко подкорректировать восприятие — и ни у кого вообще не возникнет вопросов.

— Нет, — сказал я твёрже, чем собирался. — Никакой массовой обработки сознания.

— Почему? Это было бы значительно проще.

— Потому что армия, — тяжело произнёс Изя из угла, — которая считает нормальным менять память подчинённых ради бытового удобства командования, очень быстро перестаёт быть армией и превращается в стадо, управляемое не приказами, а фокусами. Сегодня подправим восприятие ради безобидной легенды, завтра — ради удобного отчёта о потерях. Я не буду частью этого.

— Полностью поддерживаю, — вставил Джон. — Ментальные фокусы хороши для одного противника в критической ситуации. Систематическое использование их на собственной команде — способ создать проблему покрупнее, просто отложенную во времени.

Зея приняла аргумент не столько сердцем, сколько холодной логикой.

— Хорошо. Тогда никакого вмешательства.

Проблема, впрочем, оставалась: Андре выглядел слишком крупным для только что родившегося недоношенного ребёнка. Компромисс нашли быстро. Зее разрешили минимальное вмешательство — не переписывать воспоминания, не создавать ложных событий, а лишь приглушать чрезмерное, навязчивое удивление, которое неизбежно возникало у каждого, кто видел ребёнка и слышал официальную версию его возраста. Экипаж по-прежнему видел Андре таким, каким он был, но острого желания задавать вопрос «почему этот новорождённый выглядит так, будто ему месяца три» ни у кого не возникало.

Работало это, надо признать, с переменным успехом.

— Слышал, поздравить надо, — сообщил подошедший техник, повернувшись к Зее. — С сыном.

Зея выпрямилась во весь немаленький рост и приняла поздравление с достоинством монарха, принимающего присягу верности.

— Благодарю, — произнесла она с торжественной интонацией.

— А как назвали-то?

— Андре Сван, — с достоинством ответила Зея.

— Сван — это в честь капитана, что ли?

— Разумеется, — невозмутимо подтвердила Зея, хотя вопрос об отцовстве в этой легенде мы обсудить не успели, оставив пикантную деталь на волю случая. Судя по нескольким заинтересованным взглядам, брошенным после этого диалога в мою сторону, случай сработал не самым удачным для моей репутации образом.

Кирилл, всё это время маячивший неподалёку, наконец не выдержал.

— Странно. Три недели ведь вместе летели до анабиоза. Как я мог не заметить?

— Не все замечают, — туманно ответил я. — Некоторые беременности протекают незаметно даже для самой носительницы.

— Ну да, — Кирилл покивал с видом человека, готового согласиться с чем угодно, лишь бы прекратить неловкий внутренний диссонанс, — просто странно как-то.

Он ушёл, так и не сумев сформулировать, что именно кажется ему странным, а я мысленно поблагодарил Зею за деликатное вмешательство.

Ника всё это время держалась немного в стороне от спектакля — формально не имея права на роль матери, хотя фактически именно она проводила с Андре большую часть времени и вставала по ночам с той самоотдачей, что не измерить никакими легендами. Я поймал её взгляд в момент, когда Зея с преувеличенной торжественностью принимала очередные поздравления, а Ника стояла чуть позади с нейтральным лицом, которое не могло скрыть, как непросто ей даётся дистанция между формальной легендой и настоящей привязанностью.

— Всё нормально? — тихо спросил я.

— Нормально, — ответила Ника чуть более настойчиво, чем требовалось. — Правда.

Я не стал настаивать. Некоторые вещи не решаются разговором в коридоре за пять минут до построения.

Через шесть часов, минута в минуту, имперская эскадра покинула станцию и вышла в открытый космос.

Зрелище было впечатляющим — из тех, что заставляют даже видавшего виды бизнесмена на мгновение забыть о цифрах и просто смотреть. Флагманский линкор Стенмарка плыл впереди подобно движущемуся городу, за ним выстраивались крейсера, дальше — эсминцы, фрегаты сопровождения, транспорты снабжения, разведывательные катера — весь этот величественный зверинец, собранный для одной задачи: выковырять пиратскую заразу из очередного тёмного угла Фронтира.

И где-то на самой периферии этого построения, стараясь занимать как можно меньше места, скромно пристроился наш «Везунчик», выглядевший на фоне имперских исполинов примерно так же нелепо, как выглядел бы велосипед в колонне бронетехники.

Меня это вполне устраивало.

— Могли бы держаться и поближе к центру, — заметил Изя. — Периферия не гарантирует безопасности — окраины построения зачастую страдают первыми при фланговых атаках.

— С точки зрения бизнеса, — отозвался я, — нахождение на периферии гарантирует, что никто не будет от нас требовать сверх минимально необходимого. Мы не рвёмся в герои, мы отбываем формальность по контракту.

— Настоящий талант полководца, — философски заметил Джон, — заключается прежде всего в умении расположить собственную задницу как можно дальше от первой линии огня. Все прочие военные добродетели вторичны.

Я мысленно согласился с этим тезисом целиком, даже не подозревая, насколько скоро вселенная решит проверить его на прочность.

Путь эскадры лежал к объекту, который в документах Стенмарка значился под скучным техническим обозначением, но который Джон, проглядев материалы, назвал точнее — Одинокая планета.

Название оказалось на удивление подходящим. Мир, к которому мы приближались несколько часов, представлял собой блуждающее в пустоте небесное тело, не связанное ни с одной звездой, дрейфующее в компании единственного постоянного спутника — гигантского пояса астероидов, окружавшего планету плотным беспорядочным кольцом. Ни одного солнца поблизости, лишь холодный свет далёких звёзд да редкие техногенные огни, разбросанные по поверхности с той нерегулярностью, что безошибочно выдавала поселение людей, не желающих быть замеченными с орбиты. Астероидное поле поражало масштабом — одни обломки размером с гору, другие со стадион, третьи с грузовик, и между ними тысячи осколков помельче, образующих естественный лабиринт, в котором любой чужак рисковал заблудиться навсегда.