В которой Главный герой сидит в летнем саду на крыше «Широтона» с видом на лазурное море и пытается размышлять о хорошем, а мысли всё равно возвращаются к тому, что происходит на самом деле. И в этом «на самом деле» ничего хорошего и близко нет — разве что за исключением мелочей типа: теперь он снова молод, богат и здоров, а неизлечимая болезнь «Синдром Онозаки-Шольца» куда-то испарилась.

«Широтон» — это пятизвёздочный отель на первой береговой линии, с крыши которого открывается прекрасный вид на лазурное море с одной стороны и заснеженные горы с другой. Вернее, раньше это был отель, а теперь — головной офис моей корпорации, два последних этажа которого я превратил в собственные апартаменты, а крышу — в сад, затратив на это средства, сравнимые с годовым бюджетом какой-нибудь среднеразвитой латиноамериканской страны.

Почти двухмесячное отсутствие, считая с того самого момента, как косорукая Ника активировала алое портальное яйцо и всех присутствующих перебросило в Отстойник, мало отразилось на этом шедевре прикладного искусства — творении великого ландшафтного дизайнера Иво Лонгеро. Всё так же цвели орхидеи, журчала вода в искусственных водоёмах, а золотые рыбки недоумённо пучили глаза из толщи воды. Лишь изредка силовой энергетический экран, защищающий мой сад от враждебного окружающего мира, вспыхивал очередной звёздочкой — свидетельством того, что очередной микроскопический осколок Луны, походя уничтоженный в битве враждующих инопланетных цивилизаций, не успел сгореть в земной атмосфере и долетел практически до земли. И эти звёздочки, и наполненное вспышками сгорающих метеоритов небо служили лучшим подтверждением того, что так, как было раньше, уже никогда не будет.

В центре моего искусственного мира всё так же стоял овальный стол красного дерева с четырьмя бокалами — по числу участников прощальной вечеринки, по окончании которой я должен был покинуть бренный мир. В центре стола, как и прежде, стоял сосуд венецианского стекла с «Чёрным Ангелом» внутри — напитком, который в микроскопических дозах обеспечивал невероятную ясность ума, а будучи принят в количестве от ста граммов и выше, обеспечивал улёт в прекрасные дали, где раздавался звон Хрустальных Сфер, а хор Ангелов исполнял нечто невообразимо прекрасное. Причём особенностью такого улёта служило его однонаправленное движение. Каюсь, грешен. Но, зная, что «Синдром Онозаки-Шольца» в ближайшие пару-тройку дней с момента той неожиданной вечеринки должен был превратить меня в овощ — жалобно мычащее и роняющее слюни жалкое подобие хомо сапиенса, — я решил напоследок не жмотничать и-таки приобрёл четыреста граммов «Чёрного Ангела», потратив на это около тридцати процентов всех капиталов собственной корпорации, входящей в топ-10 крупнейших мировых технологических гигантов.

Надо сказать, что «Чёрный Ангел» долгое время являлся чуть ли не единственным материальным проявлением, подтверждающим наличие божественного в реальном мире. Мифологические бредни, представляющие собой выдумки не слишком проницательных дикарей, основанные на фантазиях, подчас порождённых тяжёлыми психическими заболеваниями либо злоупотреблением веществами, в расчёт принимать не стоило.

А вот субстанция — нечто чёрное, мерцающее перламутровыми бликами, в объёме десяти литров, заключённое в дубовый бочонок, — случайно, после очередной ревизии, вызванной необходимостью консолидации финансовых активов, значительно сократившихся в результате неуёмной страсти Папы Пия XVII к игре на бирже, обнаруженная в кладовых Ватикана, суть которой не смогла пояснить ни одна современная научная гипотеза, подталкивала к переосмыслению взаимодействия между материальным и духовным. Продажа пяти литров «Чёрного Ангела» позволила заткнуть дыры в бюджете города-государства Святого Петра и породила целый сонм вопросов. И так продолжалось вплоть до появления инопланетян. Нельзя сказать, что после этого тайна «Чёрного Ангела» оказалась раскрытой, но появилась возможность перевести стрелки на Предтечей, Древних, Старшие Расы и Богов, которые, как оказалось, в товарных количествах принимали активное участие в повседневной жизни Младших Рас. Впрочем, к этому времени тайна «Чёрного Ангела» отошла даже не на второй план, а куда-то на периферию сознания отдельных яйцеголовых, которые в силу собственной твердолобости не способны были избавиться в своих мозгах от шелухи ненужных знаний.

Должен сказать, что я уделил слишком много внимания штофу с «Чёрным Ангелом», стоящему в центре стола. Ничем иным, кроме как попыткой отвлечься от действительно важных вещей, такое поведение объяснить было нельзя.

Причина, подтолкнувшая меня к столь странному состоянию духа, была, с одной стороны, до отвращения банальной, с другой — преисполненной глубокого смысла. Дело в том, что один из трёх моих друзей — тот самый, что скрывается под именем коренного англосакса Джона Смита, а на самом деле поляк Анджей Лозовицкий, помесь сверхсекретного агента 007 и неуёмного весельчака, чьи странные шутки понимают считанные люди во всём мире, остальные же относятся к ним реже с чувством недоумения, а чаще — со страхом и отвращением, — заявил, что нам всем необходимо в ближайшее время встретиться. За десятилетия общения со своим другом я чётко уяснил логическую цепочку закономерностей вероятностного характера: если на дворе светит солнце, то сейчас, скорее всего, день. Если Джон напрашивается на встречу, то гарантированно грядёт неприятность. Причём, в первом варианте «Солнце — День» возможны отклонения, а второй принадлежит к базовым основам существования нашего мира. И речь не идёт о мелочах типа падения астероида либо эмиграции на Землю с Терры пресветлого Сарбаза — бога войны. Всё должно быть гораздо серьёзнее.

Прошло уже две недели с того момента, как по итогам Королевской Битвы меня наградили космическим кораблём, способным и имеющим право преодолеть карантинный заслон, установленный Большим Жюри по отношению к Земле. Что дало человечеству шанс в течение пятидесяти лет — срока, установленного решением Старших Рас, — приобрести необходимые технологии, в теории обеспечивающие нашей цивилизации право на дальнейшее существование. В противном случае мы банально будем стёрты из реальности. Казалось бы, надо радоваться, подбрасывать вверх чепчики и громко кричать «гип-гип-ура». Вот только, что называется, шарики не радуют.

Есть такое специфическое ощущение — назову его, пожалуй, похмельем победы, — когда всё уже кончилось, враги повержены, горизонт чист, и ты сидишь посреди этой торжественной тишины, осознавая, что делать тебе, в общем-то, совершенно нечего, и никто ничего от тебя прямо сейчас не требует, и даже Джон Смит молчит, что само по себе является событием эпохального масштаба. Вот именно в такие моменты человек и начинает думать. Причём думать по-настоящему, без этой вечной суеты, без прокручивания вариантов в формате «умри сейчас или умри чуть позже», а спокойно, обстоятельно, глядя в потолок, или в окно, или в никуда — куда вообще-то чаще всего и смотришь, когда по-настоящему думаешь. И приходишь к неожиданным выводам. Например, к тому, что ты, собственно, понятия не имеешь, что делать дальше.

Именно такие мысли медленно, со скрипом, двигались у меня в голове, перемежаясь в качестве общего фона банальными сентенциями навроде «расслабься и получай удовольствие» либо «да вы, батенька, адреналиновый наркоман». Это при том, что, если сохранить остатки объективности, мне следовало бы испытывать нечто, прекрасно отражённое в словах «мы будем петь и смеяться, как дети». Вот только ни петь, ни смеяться совершенно не хотелось. Хотелось банально сдохнуть. Внимание время от времени концентрировалось на штофе венецианского стекла, в котором перламутровыми бликами мерцал «Чёрный Ангел».

Возможно, дело было ещё и в том, что человек, проживший достаточно долго в режиме «выжить здесь и сейчас», просто не умеет существовать иначе. Когда вокруг рушился мир, когда на горизонте каждую минуту могло появиться очередное чудовище, готовое сожрать тебя без особых церемоний, — жить было, как ни странно, проще. Каждое утро приносило задачу. Каждая задача имела решение, пусть кровавое, пусть рискованное, но решение. А теперь — тишина. Победа. Награда. И абсолютная пустота расписания, которая для человека определённого склада характера страшнее любой орды летающих тварей.