— То есть либо мы попробуем отстреляться, либо попытаемся удрать, рискуя развалиться на молекулы ещё до того, как это сделают за нас торпеды, — подытожил Изя с тем весёлым азартом, который у нормальных, психически устойчивых людей появляется разве что перед решающим матчем любимой команды. — Прекрасный выбор, командир. Обожаю такие моменты. Живёшь по-настоящему.

— Изя, тебе не кажется, что твоё чувство прекрасного несколько специфично устроено, — буркнул я, лихорадочно пытаясь придумать хоть что-нибудь, выходящее за рамки банальной дилеммы «умереть от взрыва» либо «умереть от разгерметизации».

Именно в этот момент, когда положение начинало казаться воистину безнадёжным, а таймер бесстрастно отсчитывал очередную минуту нашей коллективной жизни, Зея, всё это время молчаливо стоявшая где-то на границе моего восприятия, вдруг отчётливо, безо всякой обычной для неё эмоциональной округлости, транслировала мне одну-единственную мысль. Не эмоцию, не образ, а именно оформленную, будто чужой голос, произнесённый прямо в моей собственной голове, мысль: «Они не из ниоткуда. Они изнутри. Там что-то живое сторожит. Оно не хочет, чтобы кто-то подходил ближе. Совсем не хочет».

Я замер, ощущая, как по спине пробежал холодок, куда более неприятный, нежели тот, что вызывался присутствием Джона Смита.

— Вася, — произнёс я как можно спокойнее, хотя спокойствия во мне в этот момент оставалось не больше, чем в кипящем чайнике, — а можешь дать увеличенную картинку той точки в обломках, откуда стартовали торпеды? Максимальное разрешение, какое только есть.

Пауза, последовавшая за моим вопросом, тянулась ровно столько, сколько потребовалось Васе для скрупулёзной, свойственной ему добросовестности проверки всех доступных источников информации.

— Выполняю, — наконец отозвался он. — Внимание. Обнаружена аномалия. В центре кластера обломков зафиксирован объект правильной геометрической формы, частично экранированный от сканирования неустановленным способом. Возможная интерпретация — искусственное сооружение, сохранившее остаточное энергоснабжение. Степень достоверности — недостаточная для официального заключения.

По кают-компании прокатился нестройный хор восклицаний, среди которых отчётливее прочих выделялся полный неподдельного торгашеского восторга возглас Кеши: «Так там точно есть чем поживиться!» — произнесённый, впрочем, не вслух, а всё той же знакомой всем нам мыслеречью, разлетевшейся по головам присутствующих быстрее, чем успела остыть радиоактивная пыль в двенадцати боеголовках, неумолимо приближающихся к «Везунчику».

До столкновения оставалось шесть минут двенадцать секунд, и корабль Предтечей, если, конечно, интуиция и Зея на пару не подводили меня в очередной раз, только что впервые за сотни тысяч лет дал понять, что вовсе не намерен впускать к себе незваных гостей без боя.

В которой Главный герой обнаруживает, что доклад разведки — вещь хорошая, но бесполезная, если у противника есть двенадцать причин думать иначе; Изя Рабинович пытается отбиться от торпед подручными средствами, Везунчик демонстрирует не самые мирные таланты, а исход сражения решает вовсе не военная хитрость, а нечто, что описалось прямо на глазах у изумлённой публики.

Информация, доведённая до меня Зеей — а судя по тому, с какой скоростью посерело лицо Изи, продублированная и в его сторону, поскольку временные полномочия начальника обороны предполагали, по идее, всю полноту осведомлённости, — была, безусловно, интересной. Причём не в том обывательском смысле, в каком интересна сплетня за утренним кофе, а в том специфическом смысле, в каком интересна новость о собственной кремации, назначенной на без пятнадцати шесть. Информация эта, безусловно, представляла определённую стратегическую ценность. Жаль только, что стратегическая ценность и оперативная полезность — это, как показывает практика, две вещи, находящиеся друг с другом примерно в таких же отношениях, в каких мемуары полководца соотносятся с самим сражением. Одно пишется потом, спокойно, с чашкой чая. Второе происходит прямо сейчас, и чаю никто предложить не успевает.

А сейчас на висящей прямо в воздухе, безо всякой опоры, полупрозрачной панели дополнительной реальности — том самом интерфейсе, к которому Везунчик приучил нас за считанные недели полёта настолько, что я иногда всерьёз подозревал, не является ли эта штука прямым потомком старого доброго Статуса, только пропущенным через фильтр приличной корабельной цивилизации, — мерно, с той бесстрастной методичностью, что свойственна только неодушевлённым предметам и бухгалтерам, отсчитывались секунды. Шесть минут двенадцать секунд. Именно столько, если верить показаниям, оставалось до того момента, когда Везунчик вместе со всем содержимым — то есть, если называть вещи своими именами, вместе со мной — должен был превратиться в идеально круглый шар раскалённой плазмы. Со стороны, наверное, это выглядело бы даже красиво. Жаль, полюбоваться было бы некому.

Изя, надо отдать ему должное, не стал тратить и без того куцый запас драгоценных секунд на философские изыскания по поводу того, чем чревато превращение в плазму для бессмертной души командующего космическими силами ООН в отставке. Вместо этого он немедленно приступил к исполнению прямых должностных обязанностей, а именно к отражению ракетной атаки, попутно озвучив своё намерение через систему экстренного оповещения таким хорошо поставленным командным голосом, что я на мгновение снова увидел перед собой не молодого еврея из Одессы, а сурового генерала, привыкшего командовать эвакуацией целых планет.

— Выполняю антиторпедный манёвр, — объявил он на весь корабль тоном, которым обычно сообщают о начале профилактического ремонта лифта.

Подозреваю, что подобная манера — озвучивать свои действия вслух, да ещё казённым языком, — прописана в каком-то давно позабытом уставе исключительно с одной целью: чтобы при последующем разборе полётов, если таковой вообще состоится (а он, замечу, состоится только при благоприятном исходе, что несколько обесценивает саму идею разбора), было предельно ясно, кого хвалить, а кого показательно разжаловать в рядовые уборщики гальюнов. Хотя, положа руку на сердце, награда или наказание в подобных структурах крайне редко коррелируют с реальной эффективностью принятых решений. Гораздо чаще они определяются высшими соображениями, весьма отдалённо связанными с самим инцидентом. Но это я уже отвлёкся, что для меня, впрочем, совершенно типично в минуты смертельной опасности — организм таким образом, видимо, пытается меня успокоить, подсовывая под руку какую-нибудь отвлечённую мысль вместо того, чтобы дать мне спокойно и продуктивно впасть в панику.

Результат маневра превзошёл самые смелые мои ожидания, причём далеко не в лучшую сторону с точки зрения комфорта присутствующих. Везунчик буквально прыгнул в сторону на добрых полкилометра. И это, замечу, меньше всего напоминало рывок, пусть даже ускоренный сверх всякой разумной меры. Скорее это было похоже на самый настоящий телепортационный скачок — корабль просто исчез из одной точки пространства и мгновенно материализовался в другой, будто кто-то щёлкнул невидимым тумблером. Не подозревал, что наш Везунчик умеет вытворять подобные фокусы. К тому же, будь этот манёвр хоть чем-то похож на обычное перемещение, ускорение, необходимое для преодоления полукилометра за долю секунды, неминуемо размазало бы всё живое, не упакованное заблаговременно в защитные спальные капсулы и боевые ложементы, тонким слоем по переборкам. Вместо этого пассажиров рубки — а именно Кешу, Гоги, Джона, Кеито и Нику, наблюдавших за развитием событий с тем особым нездоровым любопытством, с каким зрители в цирке смотрят на канатоходца, гадая, сорвётся тот или нет, — всего лишь смело к одной из переборок скопом, будто кто-то щедрой рукой смахнул со стола игрушечных солдатиков. В худшем случае, прикинул я, каждый из присутствующих обзаведётся парой свежих синяков и существенно подпорченной самооценкой. Не самая страшная цена за жизнь, надо признать.