Я мысленно похолодел, отчётливо заподозрив, что речь идёт как раз о том самом схлопывании, свидетелями которого мы стали каких-то полтора десятка часов назад, — том самом, о котором я предпочёл благоразумно умолчать даже перед собственной командой. Однако годы, проведённые в кабинетах, где неверное слово стоило состояния, а порой и жизни, научили меня одному бесценному навыку: молчать значительно эффективнее, нежели говорить, особенно если не уверен, что говоришь именно то, что нужно. Поэтому я сохранил на лице выражение вежливой заинтересованности пополам с лёгким недоумением — маску, отработанную годами и, смею надеяться, вполне убедительную.

Гросс-адмирал Стенмарк, впрочем, моей маской обмануться не пожелал.

— Не утруждайтесь изображением святой неосведомлённости, капитан, — произнёс он с той снисходительной усталостью, с какой опытный преподаватель отчитывает нерадивого, но небезнадёжного студента. — Я ознакомился с вашим досье в полном объёме, включая те разделы, которые ваши покровители из числа Систем предпочли бы оставить за скобками официального доступа. История с Отстойником. История со Свалкой. Королевская Битва, ставки в которой, насколько я понимаю, делались отнюдь не в фишках. И теперь ещё вот это. — Адмирал сделал короткую паузу, побарабанив пальцами по подлокотнику с той неторопливой обстоятельностью, которая свойственна людям, привыкшим к тому, что их не перебивают. — Я, знаете ли, привык к тому, что в мою эскадру не суют мелких, случайных смутьянов. А вы, любезный командир, судя по накопленной статистике, притягиваете к себе аномалии с той же неотвратимостью, с какой чернослив притягивает к себе неприятности желудочного свойства.

Он позволил себе тонкую, почти отеческую улыбку, впрочем, тут же спрятанную обратно за завесой служебной непроницаемости.

— При нынешних темпах накопления очков лояльности, капитан, — продолжил адмирал, и в его голосе впервые за разговор прозвучало нечто похожее на неподдельное сочувствие, — вы доберётесь до Центральных Миров в лучшем случае лет через сто. Я ознакомился с расчётами. Расчёты неутешительны. Вы можете сколько угодно героически огрызаться от торпед и подбирать по дороге младенцев сомнительного, хоть и любопытного происхождения — очков лояльности за такое, увы, начисляют до обидного мало, а времени у вашей планеты, если верить срокам, назначенным Большим Жюри, остаётся куда меньше, чем ста лет.

Я молчал, чувствуя, как где-то в районе позвоночника явственно зашевелилось то самое специфическое предчувствие, которое неизменно означало, что сейчас последует нечто, категорически способное испортить мне не только текущий вечер, но и ближайшее десятилетие.

— Именно поэтому, — гросс-адмирал Феликс Стенмарк наконец подался вперёд, соединив пальцы домиком тем характерным жестом, каким люди его положения обычно предваряют предложения, отказаться от которых не представляется решительно никакой возможности, — у меня имеется к вам предложение.

В которой главный герой выслушивает крайне выгодное деловое предложение, пытается уличить дарителя в неискренности, что ему с блеском удается, после чего узнает о себе и своей команде массу нелицеприятных подробностей, а под занавес вынужден спешно ретироваться, изображая испуганного дурачка.

— Я вас внимательно слушаю, — произнес я максимально нейтральным тоном, тем самым, каким обычно открывал переговоры о поглощении очередной обанкротившейся фирмы, стараясь не выдать ни капли из того клубка предчувствий, что уже несколько минут ворочался у меня где-то под ложечкой.

Кабинет, в котором происходила наша беседа, и вправду не имел ничего общего ни с боевой рубкой, ни с залом планирования операции, ни вообще с каким бы то ни было помещением, которое хоть отдаленно приличествовало бы флагманскому линкору, готовящемуся, если верить официальной легенде, к зачистке сектора от пиратской нечисти. Высоченные, метров семи, потолки терялись где-то в полумраке, декорированном не то звездной картой, не то просто дорогой имитацией ночного неба — я так и не удосужился выяснить, было ли это настоящее окно куда-то наружу или голографическая роскошь, призванная произвести впечатление на дикарей вроде меня. Пол, выложенный чем-то вроде полированного обсидиана, отражал свет настолько идеально, что я на секунду позволил себе усомниться, не хожу ли я по потолку перевернутой копии этого же помещения. Колонны, гобелены неясного происхождения, изображающие какие-то батальные сцены, в которых участвовали существа с числом конечностей, явно превышающим общепринятый в моем понимании стандарт. Одним словом — Версаль. Причем Версаль, явно спроектированный существом, начитавшимся земных путеводителей и решившим, что раз уж дикари ценят подобную безвкусицу, то надо дать им ее в квадрате, а лучше в кубе.

Сам гросс-адмирал Феликс Стенмарк — именно так он представился, и я, признаться, до сих пор не определился, было ли это имя настоящим или же очередной уступкой местному этикету, предписывающему при контакте с младшими расами использовать что-нибудь удобопроизносимое, — восседал за столом, размеры которого больше подошли бы для игры в керлинг, нежели для делового разговора. Крепкий, седовласый, с тем породистым выражением лица, которое у людей моего прежнего мира безошибочно выдавало представителя старой аристократии, давно позабывшей, что такое работать руками, но не позабывшей, как этими самыми руками отдавать приказы. Мундир его, темно-синий, расшитый золотом настолько щедро, что я поневоле озадачился вопросом рентабельности подобного пошива, довершал образ добродушного, слегка утомленного бюрократическими заботами вельможи, готового по-отечески наставить на путь истинный очередную заблудшую цивилизацию.

Зею и Джона мне пришлось оставить в приемной — отстоящей, по моим прикидкам, метров на сто и отгороженной двумя перегородками, — что само по себе казалось мне излишеством, граничащим с откровенной наглостью. Существование на боевом судне кабинета, предваряемого приемной подобных размеров, представлялось мне решением избыточным даже для линкора Старшей Расы. Но кто я такой, право слово, чтобы указывать представителям Империи, как им обустраивать интерьеры собственных боевых единиц. В конце концов, когда десять миллиардов человек ждут решения твоей судьбы, немного странно возмущаться архитектурными излишествами того, кто эту судьбу, возможно, держит в своих холеных руках.

— Суть моего предложения заключается в следующем, — начал гросс-адмирал, аккуратно сложив пальцы домиком, чем сразу же напомнил мне добрую дюжину земных переговорщиков, привыкших именно этим жестом придавать своим словам видимость взвешенной мудрости. — Я привлекаю ваш корабль в свою эскадру в качестве вспомогательного судна. Поскольку мне вменено в обязанность осуществить зачистку этого сектора Фронтира от пиратских формирований, которые в последнее время совершенно обнаглели, вы примете участие в войсковой операции. Никто не станет требовать от вас боевых подвигов, равно как и непосредственного участия в боевых действиях. Так, будете болтаться на периферии построения, создавая видимость массовости. По окончании операции мы разорвем контракт. Вам будет выплачено небольшое денежное вознаграждение, а самое главное — начислены очки лояльности, которые позволят вам на законных основаниях отправиться к Центральным Мирам. Причем рекомендую вам направить свои стопы в зону ответственности Содружества. Там вы сможете приобрести технологии, жизненно необходимые вашей планете, а самое главное — заключить договор с одним из ведущих кланов Содружества о вассальных отношениях. Подобный договор практически наверняка обеспечит положительное решение Большого Жюри касательно дальнейшей судьбы вашей цивилизации.

Должен признать, произнесено это было безупречно. С той степенью отеческой заботы в голосе, которая заставляет собеседника чувствовать себя не то удачливым сиротой, найденным добрым дядюшкой на паперти, не то счастливым обладателем выигрышного лотерейного билета. Вот только за долгую жизнь коммерсанта, приученного просчитывать чужие интересы прежде собственных, я выработал стойкий рефлекс: чем щедрее выглядит предложение, тем внимательнее следует разглядывать мелкий шрифт, которым оно неизменно снабжено.