Со временем выяснились и другие любопытные подробности характера нашего нового пассажира — подробности, которые, признаюсь, изрядно меня насторожили, поскольку с трудом укладывались в рамки поведения обыкновенного, пусть даже и внеземного, младенца. Малыш категорически, до слёз и надрывного крика, отказывался успокаиваться на руках у кого бы то ни было, кроме Ники и Зеи, — двух женщин на борту, что было бы, пожалуй, объяснимо чисто статистически, если бы не одно «но». Это самое «но» заключалось в реакции ребёнка на Изю. Стоило генералу приблизиться на расстояние ближе трёх метров, как малыш заходился таким истошным, полным первобытного ужаса рёвом, что даже Вася, наш бортовой искусственный интеллект, немедленно интересовался у меня, не активировать ли протокол медицинской эвакуации. Изя, надо отдать ему должное, воспринял этот факт философски, хотя и не без обиды, заметив, что за без малого сто пятьдесят лет своей военной карьеры привык внушать уважение противнику, но никак не первобытный страх грудному младенцу.

Куда более странной оказалась реакция малыша на меня самого. В отличие от прочих членов команды, я единственный, помимо Ники и Зеи, к кому ребёнок относился с определённым, я бы даже сказал, показательным доверием: замолкал, стоило мне подойти ближе, и внимательно, не по-детски осмысленно разглядывал меня своими янтарными глазищами, будто оценивая, а достоин ли я вообще занимаемой должности командира отряда. Более того, малыш, судя по всему, слушался исключительно меня — стоило мне произнести что-то безобидное вроде «ну хватит, договорились», как рёв немедленно прекращался, чем не преминул воспользоваться Гоги, немедленно предложивший назначить меня официальным старшиной по укачиванию с соответствующей прибавкой к жалованию. Я вежливо, но твёрдо отказался, справедливо рассудив, что должность командира космического корабля и без того предполагает достаточно обязанностей, чтобы добавлять к ним функции профессиональной няньки.

Так, в атмосфере лёгкого, но неослабевающего семейного безумия, мы и приблизились к орбитальной станции — той самой, откуда две недели назад стартовали в направлении координат, любезно предоставленных «господином Пу», и куда теперь возвращались с трофеями в виде младенца неясного происхождения, репутационными потерями в виде несостоявшегося покушения и полным отсутствием внятного плана на будущее.

Станция встретила нас переменами, которых никто из нас, признаться, не ожидал.

Первое, что бросилось в глаза при выходе из подпространственного скачка, — это силуэт, который решительно не вписывался в привычный ландшафт орбитальной инфраструктуры. Там, где две недели назад скучающе покачивались грузовые баржи да пара потрёпанных патрульных катеров, теперь величественно, я бы даже сказал — вызывающе, висел линейный крейсер Империи, размерами напоминающий скорее небольшую луну, нежели военный корабль. Матовая броня, испещрённая рядами орудийных башен, каждая из которых была способна, по самым скромным прикидкам, обратить в пыль небольшой континент, отбрасывала на станцию длинную, зловещую тень, которая при всём желании не поддавалась истолкованию в позитивном ключе.

Диспетчер станции, чей голос, доносящийся из динамика связи, дрожал тем особым образом, каким дрожит голос человека, которому только что доходчиво объяснили, что его личная страховка на возрождение к делу отношения не имеет, потребовал от нас немедленно пришвартовать Везунчика исключительно в карантинном отсеке номер три — и ни в каком другом. А мне, то бишь капитану судна, было в самой категоричной форме предписано незамедлительно явиться с визитом на борт Линкора для проведения «короткого собеседования» — формулировка, которая, признаюсь, не внушила мне ни малейшего оптимизма ещё до того, как я увидел встречающую делегацию.

Слово «визит» подразумевает определённую степень добровольности, лёгкую непринуждённость, возможно даже бокал чего-нибудь горячительного по завершении беседы. Ничего из перечисленного не наблюдалось и близко. У шлюза Везунчика меня поджидали два космодесантника в полном боевом облачении, включая тяжёлые экзоскелеты, каждый из которых по массе превосходил меня как минимум втрое, а по общему выражению вежливой непреклонности — на порядок. Они не грубили. Не хамили. Не тыкали в меня оружием. Просто стояли, всем своим монументальным присутствием давая понять, что вариант «я, пожалуй, воздержусь» в перечне доступных мне опций отсутствует как класс.

Я оставил Изю за старшего — распоряжение, которое генерал воспринял с обычной своей смесью показной готовности и плохо скрываемого злорадства, буркнув что-то на тему «наконец-то хоть кто-то оценил мои организаторские таланты», — велел Зее присматривать за ребёнком с удвоенным вниманием и, сохраняя остатки командирского достоинства, последовал за конвоем.

Внутренние отсеки Линкора поражали воображение той специфической, слегка пугающей роскошью, которая свойственна военным сооружениям цивилизаций, давно переставших экономить на демонстрации собственного могущества. Коридоры, достаточно широкие, чтобы по ним свободно прошествовал десяток экзоскелетов в ряд, были отделаны материалом, отдалённо напоминающим полированный обсидиан, а под потолком, ровно и без единого мерцания, горели световые панели, окрашивающие всё вокруг в холодный, почти торжественный синеватый оттенок. Ни единой пылинки. Ни единого намёка на суету. Именно так, полагаю, и должна выглядеть уверенность в собственной непобедимости, овеществлённая в металле.

Командир Линкора принял меня в личных апартаментах — помещении, по площади сопоставимом, пожалуй, со всей кают-компанией Везунчика, обставленном с той сдержанной торжественностью, что свойственна людям, которым давно нет нужды кому-либо что-либо доказывать. Гросс-адмирал Феликс Стенмарк — именно так он представился, коротко, без излишних титулов, хотя судя по количеству нашивок на кителе, титулов у него хватило бы на небольшую монархию, — оказался высоким, сухопарым мужчиной неопределённого возраста с идеально прямой спиной кадрового военного и цепким, чуть насмешливым взглядом человека, привыкшего оценивать собеседника за первые три секунды разговора и крайне редко в этой оценке ошибающегося. Седина на висках, аккуратно, будто по линейке подстриженная борода, и общее ощущение, что передо мной стоит нечто среднее между прусским фельдмаршалом и персонажем оперы, — вот, пожалуй, и всё, чем я успел проникнуться за первые полминуты знакомства.

— Присаживайтесь, капитан, — произнёс адмирал, указывая на кресло напротив, обитое чем-то, отдалённо напоминающим бархат, но явно неземного происхождения. — Разговор предстоит не самый короткий, хотя и не самый долгий тоже. Всё зависит от вашей сообразительности, о которой, признаюсь, у меня сложилось весьма определённое мнение задолго до личной встречи.

Я сел, стараясь всем своим видом излучать спокойствие, которого на самом деле не испытывал ни на йоту. Многолетний опыт бизнес-переговоров, помноженный на месяцы выживания в мирах, старательно пытавшихся меня умертвить, худо-бедно позволял держать лицо, но интуиция — та самая, что никогда меня не подводила в моменты, когда я имел глупость её слушать, — сейчас вопила во весь голос, что спокойствие это будет весьма недолгим.

— В окрестностях вашей станции, — начал адмирал, не тратя времени на дипломатические реверансы, — зафиксировано событие, грубейшим образом нарушающее фундаментальные принципы космофизики. Учёные, курирующие данный сектор, встали, простите за выражение, на дыбы и потребовали немедленного разбирательства, поскольку речь, по их утверждению, идёт об угрозе, потенциально затрагивающей всю Ойкумену. Меня с эскадрой направили сюда исключительно с этой целью. Замечу, что толком никто так и не смог объяснить мне, что именно произошло. Формулировки коллег из Академии Наук отличались редкостной невнятностью — что-то о локальном коллапсе пространственно-временного континуума неустановленной этиологии в непосредственной близости от артефакта доисторического происхождения.