— Это ничего не значит! — тут же вскинулась Ника. — Он хочет есть! Или у него что-то не так с пелёнкой! Ты просто спросил неправильным тоном, слишком формально, дети такого не любят!

— Хорошо, — покладисто согласился я, ничуть не убеждённый. — Никомура?

Реакция оказалась настолько же резко отрицательной, разве что вопль на этот раз сопровождался энергичным мотанием головой из стороны в сторону — движение, которое при желании можно было бы истолковать как вполне осмысленное «нет». Кеито побледнел так, будто ему только что сообщили о провале десятилетнего исследовательского гранта. Он открыл было рот, явно намереваясь заявить, что реакция статистически незначима на выборке из одного респондента, но так и не нашёл в себе сил произнести это вслух.

— Атлант? — спросил я, глянув мельком на Зею. Та наблюдала за процессом с бесстрастным вниманием экзаменатора.

Младенец в ответ скорчил гримасу — не крик, не вопль, а нечто среднее, свидетельствующее о глубоком, почти философском неодобрении, — и демонстративно отвернулся к стенке колыбели.

— Соломон?

Тишина. Подозрительная, тягучая тишина, за которой, судя по всему набирающемуся у нашего кандидата воздуху, скрывалась подготовка к чему-то основательному. Через секунду это «что-то» состоялось в полный голос, причём с такой экспрессией, что Гоги обиженно поморщился и пробормотал что-то про неблагодарность подрастающего поколения по отношению к перспективным финансовым брендам.

— Александр? — без особой надежды поинтересовался я, покосившись на Изю.

Реакция оказалась самой лаконичной за весь эксперимент: младенец просто заплакал — устало, обречённо, будто утомившись перебирать варианты, ни один из которых не устраивал его абсолютно. Изя развёл руками с видом полководца, чья блестящая стратегия не выдержала столкновения с реальностью на поле боя.

— Гермес? — мысленно предложил Кеша, видимо, решив, что раз уж голосом это не считается, то хотя бы попытка засчитается.

Судя по тому, что младенец никак не отреагировал на мысленное обращение, либо он не услышал вопроса вовсе, либо счёл его недостойным даже возмущения. Кеша обиженно фыркнул — на этот раз вслух, вполне осязаемым ослиным звуком.

Я стоял над колыбелью, перебрав уже шесть вариантов, и чувствовал себя как переговорщик, у которого закончились заготовленные предложения, а сделка так и не сдвинулась с мёртвой точки. И тут — сам не знаю, откуда взялась эта мысль, всплывшая будто из какого-то давно запертого ящика памяти, — я произнёс то, чего не планировал произносить ни секундой раньше:

— А Андре? Хочешь стать Андре Сваном?

Тишина, наступившая после этих слов, длилась едва ли дольше пары секунд, но лично мне они показались значительно дольше. А затем младенец засмеялся.

Не заплакал, не заворочался, не отвернулся — рассмеялся тем чистым, ничем не замутнённым детским смехом, который способен растопить даже самое зачерствевшее сердце бывшего предпринимателя, привыкшего измерять успех сделки исключительно в твёрдой валюте. Крохотные ручки замолотили по воздуху в явном восторге, на губах расцвела беззубая улыбка, а по всему телу прошла волна какого-то совершенно неподдельного, почти щенячьего удовольствия.

— Обращение зафиксировано, — раздался голос Васи откуда-то из глубин корабельной сети, и в его обычно ровной, скрипучей интонации мне послышалась едва уловимая нотка растерянности. — Фиксирую кратковременное колебание освещения в кают-компании продолжительностью ноль целых восемь десятых секунды. Источник колебания не определён. Также фиксирую аналогичный, но менее выраженный отклик в системе жизнеобеспечения третьего грузового отсека. Прошу заметить: происходящее не укладывается ни в один известный мне протокол корабельной электрики.

Никто ничего не сказал. Изя перестал разглядывать обзорный экран. Гоги забыл про торговый браслет. Даже Кеша, чья мыслеречь обычно не затихала дольше нескольких секунд, погрузился в молчание настолько глубокое, что я почти физически ощутил в собственной голове звенящую пустоту на его месте.

— Что ж, — произнёс я после паузы, которая, признаться, далась мне тяжелее, чем хотелось бы демонстрировать окружающим, — полагаю, вопрос решён демократическим путём. Единогласно, если не считать того, что голосовавший был один. Знакомьтесь: Андре Сван.

Фамилию я произнёс, стараясь сохранить максимально будничную, деловую интонацию — ту самую, с какой обычно подписывал документы о слиянии компаний, где на кону стояли состояния. Прозвучало это, кажется, убедительно. По крайней мере, никто не полез с вопросами о том, с чего вдруг мне пришло в голову отдать собственную фамилию существу, о происхождении которого мы не знали практически ничего, кроме того, что оно способно перевернуть представления о судьбах Вселенной. Я и сам предпочёл не углубляться в этот вопрос — по крайней мере, не вслух и не при свидетелях.

Первой пришла в себя, разумеется, Ника.

— Радик, конечно, лучше, — глубокомысленно заметила она, разглядывая довольно гукающего младенца с тем выражением, с каким художник разглядывает готовое полотно, найдя в нём неожиданный, но приятный изъян. — Но Андре тоже ничего. Годится. Будем считать это его официальным именем. А для меня он всё равно останется моим Радиком — так что не обольщайтесь, ничего в этом смысле не изменилось.

Никто не стал спорить. Некоторые сражения, как я успел усвоить ещё в бытность бизнесменом, лучше не начинать заново, если победа уже одержана в другом, куда более важном пункте повестки.

В которой старый знакомый получает возможность убедиться, что времена, когда с капитаном Сваном можно было разговаривать через губу, безвозвратно миновали; компенсация за прошлые обиды превращается в деловую сделку, а возвращение на «Везунчик» приносит куда более тревожный вопрос, чем выбитые из господина Пу кредиты.

— Что ж, — Джон прочистил горло тем самым характерным жестом, возвещавшим о переходе от лирики к делу, — раз с кадровым вопросом покончено, предлагаю вернуться к теме, которую мы столь бесцеремонно прервали. Господин Пу.

Само имя, произнесённое вслух, произвело эффект, сравнимый разве что с щелчком выключателя. Изя мгновенно подобрался, будто вспомнил о невыполненной боевой задаче. Зея издала тот самый утробный звук предвкушения, который я уже научился безошибочно распознавать. А я почувствовал, как во мне поднимается спокойное, деловое удовлетворение человека, у которого наконец появился повод разобраться со старым, изрядно надоевшим долгом.

— Значит, так, — сказал я, вставая. — Компенсацию мы получим. Не потому, что нам нужны лишние деньги — хотя, видит Бог, лишними они точно не будут, — а потому что господин Пу должен усвоить простую истину: люди, которых он когда-то счёл лёгкой добычей, больше добычей не являются. Урок этот обойдётся ему недёшево. Идём я, Зея и Джон — компания небольшая, но, полагаю, достаточно убедительная. Остальные остаются на борту.

— Вообще-то, — тут же встряла Ника, уперев руки в бока с видом человека, готового отстаивать своё право на приключения до последнего вздоха, — я вполне могла бы пойти сама и разобраться с этим жирным типом гораздо эффективнее вас троих вместе взятых. У меня, если кто забыл, определённый опыт в вопросах кармического воздаяния.

— У тебя теперь ребёнок, — мягко, но твёрдо напомнил я.

Ника посмотрела на колыбель, потом на меня, потом снова на колыбель — и, судя по выражению её лица, внутренняя борьба между жаждой мести и внезапно обретённым материнством продлилась ровно столько, сколько требовалось, чтобы осознать очевидное поражение.

— Ладно, — вздохнула она с достоинством человека, идущего на жертву ради высшей цели. — Кто-то же должен присматривать за Андре. Хотя, видит небо, из всех присутствующих справедливее было бы отправить меня, а не…

— Я останусь с Никой, — поспешно перебил её Кеито, приподнимаясь с явно избыточным энтузиазмом для человека, чья единственная официальная задача заключалась в присмотре за ребёнком. — Кому-то нужно вести научные наблюдения за реакциями объекта на внешние раздражители. Чисто в исследовательских целях, разумеется.