Я и без объяснений прекрасно понимал истинную природу этих «научных наблюдений», но решил проявить деликатность и оставить комментарий при себе — благо за последние два месяца успел усвоить, что вмешиваться в личную жизнь подчинённых так же непродуктивно, как пытаться остановить биржевой обвал вежливой просьбой.

Дорога через «Перекрёсток-Тэта» заняла куда меньше времени, чем я ожидал, хотя субъективно казалась значительно длиннее — по той простой причине, что я впервые за два месяца шёл по этой станции не как затравленный новичок, обязанный кланяться каждому встречному в форме, а как капитан корабля, за спиной которого стояли живое воплощение стихийного бедствия и профессионал, чья биография пестрела эпизодами, звучавшими как сценарий второсортного боевика — если бы, конечно, кто-то рискнул усомниться в правдивости хоть одного из них вслух.

Станция не изменилась ни на йоту — те же нижние рабочие палубы, провонявшие машинным маслом и застарелым потом; те же торговые ряды, где представители доброго десятка рас предлагали товары самого разного, зачастую сомнительного происхождения; те же полулегальные лавки, за прилавками которых торговали контрабандой так же открыто, как честные лавочники торгуют овощами; те же наёмники, коротающие часы ожидания заказа за кружкой чего-то, отдалённо напоминающего пиво, и те же посредники, скользящие между сделками с грацией профессиональных сутенёров, каковыми, собственно, многие из них и являлись в отношении информации, а не людей. Роскошные заведения верхних ярусов по-прежнему соседствовали с откровенными трущобами нижних, разделённые не более чем парой десятков метров и целой пропастью социального статуса. Изменился не «Перекрёсток-Тэта» — изменился я, идущий по нему теперь с иной осанкой, иным взглядом и, чего уж скрывать, иным ощущением собственного места во всей этой пёстрой иерархии хищников.

— Люди на нас смотрят иначе, — заметил Джон вполголоса, когда мы проходили мимо очередной группы вооружённых представителей одного из местных кланов, синхронно отступивших на полшага при виде Зеи. — Слухи, судя по всему, разлетелись быстрее, чем мы успели дойти до третьего яруса.

— Хорошо, — коротко ответил я. — Значит, разговор с Пу будет короче, чем я предполагал.

Я ошибся — но не в том смысле, в каком мне бы хотелось.

Засада ждала нас на пересечении двух технических коридоров, соединяющих торговый и жилой сектора, — том самом узком, плохо освещённом участке пути, который, как я успел заметить ещё в первый визит, местные предпочитали обходить стороной без крайней необходимости. Их было шестеро — крепкие, вооружённые, облачённые в ту самую тёмную униформу без опознавательных знаков, которая, как я уже знал по опыту, обычно означает принадлежность к клановым структурам, предпочитающим сохранять формальную непричастность к происходящему.

— Господин Сван, — произнёс тот, что стоял впереди, с интонацией, лишённой даже намёка на вежливость, отличавшую его коллег во время нашего первого визита. — Кое-кому не понравилось, что вы вообразили себя важной персоной. Считайте это напоминанием: статус на «Перекрёстке» не раздаётся бесплатно.

— Занятно, — заметил я, покосившись на Зею, которая уже успела принять ту обманчиво расслабленную стойку, за которой скрывалась готовность к действию, способному потрясти воображение любого нормального разумного. — Обычно люди, желающие о чём-то напомнить, представляются перед тем, как начать драку. Хотя бы для того, чтобы потом было кому предъявлять счёт.

Ответом послужил не разговор, а бластерный разряд, целивший мне в голову с расстояния, слишком короткого для промаха у стрелка со сколько-нибудь приличной подготовкой. Промах, однако, состоялся — потому что за долю секунды до выстрела Зея оказалась между мной и стрелком с той скоростью, которая по всем законам физики, известным мне из земной школьной программы, была попросту невозможна для существа её массы.

Дальнейшее заняло, наверное, не больше тридцати секунд, хотя по внутренним ощущениям растянулось на добрую вечность, состоящую из отдельных, предельно чётких кадров. Зея перехватила стрелявшего за запястье и одним движением отправила его в стену технического короба с силой, от которой обшивка прогнулась, будто картонная. Второй противник, попытавшийся зайти сбоку, обнаружил, что его собственный клинок, за секунду до этого нацеленный мне в бок, каким-то образом оказался у Зеи в руке, а сам он — лежащим на полу с явными трудностями в вопросе дальнейшего дыхания. Джон, не тратя время на комментарии, вырубил третьего коротким, экономным движением, каким обычно вырубают людей профессионалы, для которых насилие — не развлечение, а рабочий инструмент, применяемый строго по необходимости.

— Живьём! — крикнул я, заметив, как Зея, окончательно вошедшая во вкус, замахнулась на четвёртого противника движением, обещавшим тому куда более радикальный исход, чем банальная потеря сознания. — Мне нужны свидетели, а не трупы!

Зея замерла на середине движения — усилие, судя по волне лёгкого раздражения, докатившейся до меня через её эмпатическую связь, далось ей не без труда, — и вместо смертельного удара просто впечатала противника в переборку с силой, достаточной, чтобы вопрос его дальнейшего участия в разговоре отпал сам собой, но жизни при этом не угрожал.

Оставшиеся двое, оценив перспективы, предпочли не проверять их на собственном опыте и synchронно рухнули на колени с руками за головой — жест, универсальный для доброй половины известной Вселенной, судя по тому, как быстро и единодушно они его продемонстрировали.

— Веди к Пу, — сказал я одному из уцелевших, тому, что выглядел чуть более сговорчивым. — И учти: если по дороге случится ещё одна такая же неприятная неожиданность, следующая часть разговора будет значительно короче — и значительно печальнее лично для тебя.

Идти пришлось недолго — верхний ярус, тот самый, что я уже видел однажды, встретил нас с прежним показным великолепием: позолота, живые растения неизвестного происхождения, охрана вдоль стен, чьи взгляды теперь несли в себе куда меньше уверенности, чем во время первого визита. У входа в последнюю залу нас остановили — не грубо, скорее с той нервной вежливостью, какую демонстрируют люди, чей начальник только что получил тревожный доклад по внутренней связи.

— Господин Сван, — произнёс охранник, судя по голосу, тот самый, что двумя месяцами ранее произнёс сакраментальную фразу про приглашение, честь и отсутствие альтернатив, — вас… ожидают.

— Забавно, — заметил я, проходя мимо него без малейшего замедления шага. — В прошлый раз это звучало как приглашение, большая честь которого не предполагает отказов. Сегодня вышло наоборот: я явился без приглашения, и, полагаю, ваш хозяин обнаружит, что отказать мне в аудиенции будет значительно затруднительнее, чем в прошлый раз отказать мне в свободе выбора.

Господин Пу восседал в том же необъятном кресле, среди той же переливающейся роскоши, но что-то в его позе неуловимо изменилось. Складки жира на этот раз собирались чуть напряжённее, а пальцы, унизанные перстнями, замерли на грозди фруктов, так и не донеся её до рта.

— Господин Сван, — проговорил он тем же сытым, тягучим голосом, но с интонацией, в которой сквозило куда больше осторожности, чем прежде. — Какой… неожиданный визит. Насколько я понимаю, произошло досадное недоразумение с моими людьми в техническом коридоре…

— Недоразумением это назвать сложно, — перебил я, усаживаясь в кресло напротив без приглашения — жест, значение которого, судя по мгновенно застывшему лицу хозяина, было прочитано абсолютно верно. — Скорее, наглядной демонстрацией того, что кто-то из ваших подчинённых до сих пор питает иллюзии относительно моего нынешнего статуса. Иллюзии эти обошлись шестерым вашим людям довольно дорого — двое из них сейчас проходят реабилитацию в вашем же коридоре, если вам это интересно.

— Уверяю вас, я не отдавал подобного приказа, — Пу развёл пухлыми руками с видом оскорблённой невинности, который, впрочем, был отточен, судя по всему, годами практики. — На станции хватает горячих голов, желающих выслужиться перед начальством самостоятельной инициативой. Я непременно разберусь с виновными самым суровым образом.