Что именно произошло в следующую долю секунды, я восстанавливаю по обрывкам собственных впечатлений, поскольку процесс перемещения сквозь портал, активированный истеричкой без малейшего понятия о технике безопасности, не предполагает спокойного, философского осмысления происходящего. Терраса «Широтона», красное дерево столика, закат, так понравившийся Гоги, — всё это смазалось, схлопнулось, и спустя один краткий, неприятно тянущийся миг я обнаружил себя стоящим на металлической палубе, освещённой ровным, чуть голубоватым светом, источник которого не поддавался немедленной идентификации.

Корабль уже стартовал. Я не знаю, в какой именно момент это произошло — то ли портал доставил нас прямиком в фазу запуска, то ли корабль, наделённый собственным разумением, решил не дожидаться формальностей и тронулся с места буквально мгновение спустя нашего прибытия, — но лёгкая вибрация под ногами и характерное чувство, будто желудок остался стоять на террасе «Широтона», не оставляли простора для иных интерпретаций.

Помимо нас — восьмерых членов базовой команды, доставленных на борт самым непедагогичным способом, какой только можно вообразить, — на корабле оказались полтора десятка незнакомых лиц: инженеры, исследователи, специалисты по системам, не входившие, как выяснилось при первом же подсчёте, в число той самой золотой сотни, которую Джон планировал отправить в Центральные Миры зарабатывать кредиты. Эти полтора десятка, судя по их растерянным, хотя и профессионально заинтересованным лицам, оказались на борту с единственной целью — изучать сам корабль, его устройство, его возможности, и явно не подозревали, что путешествие начнётся настолько внезапно и в настолько неполном составе.

— Маршрут, — произнёс один из них, светловолосый парень с планшетом, который он держал перед собой с видом человека, готового в любую секунду либо доложить начальству, либо забаррикадироваться этим планшетом от опасности, — проложен не в центр Содружества. Координаты указывают на периферию.

— На периферию, — повторил я, ещё не до конца осознавая масштаб новости. — То есть не в Центральные Миры.

— Нет, — подтвердил парень, явно сверяясь с показаниями, которые ему самому не очень нравились. — Курс ведёт на Фронтир.

Я обернулся на Джона — того самого, который предполагал курировать миссию на Земле, в безопасности, а сейчас растерянно хлопал глазами, осознав, что все его расчёты накрылись медным тазом благодаря очередной выходке Ники. Теперь я окончательно уверовал, что пресветлая Адель, богиня кармы, временно воспользовавшись телом Нимфы, наградила-таки девушку тем самым стремлением к равновесию, которое способно разрушить самый выверенный план.

И ещё я понял, что бесчестный, расчётливый, бесконечно довольный собой Джон Смит, организовавший встречу с такой бюрократической тщательностью, что не позаботился — или, что более вероятно, позаботился специально — упомянуть лишь одну маленькую деталь: куда именно нас, собственно, направляют.

Что ж. Хорошие новости заключались в том, что семь дней, оказывается, никому и не были нужны — вселенная, по всей видимости, придерживалась мнения, что лучшая подготовка к путешествию — это полное её отсутствие. Плохие новости заключались в том, что курс был проложен не туда, где нас ждали, а туда, где, если верить самому названию, заканчиваются всякие гарантии вообще.

Зея, ощутив мою тревогу даже на расстоянии метра, ответила волной спокойной, почти материнской уверенности — словно хотела сказать: «Гнездо всегда рядом, командир, что бы ни случилось». Не самое весёлое утешение, если вдуматься, но в данный момент — едва ли не единственное, на которое я мог рассчитывать.

В которой команда знакомится с гаджетом по имени Вася, обладающим ограниченным функционалом и неограниченной готовностью подчиняться; узнаёт, что дорога в Центральные Миры пролегает исключительно через канцелярские мытарства Фронтира; обнаруживает, что собственные деньги заперты на расстоянии вытянутой, но бесполезной руки; знакомится с местным обменным курсом, в котором слово «грабёж» употребляется без каких-либо извинений; и заканчивает день единственной доступной вакансией — той самой, с которой, по сути, всё когда-то и начиналось.

Однако одним сочувствием сыт не будешь, а отряд, состоящий из восьми деятелей, привыкших на любую неприятность реагировать энергично, шумно и преимущественно невпопад, не способен долго пребывать в состоянии философского созерцания неизбежного. Поэтому, не дав себе времени толком прочувствовать масштаб новости про загадочный Фронтир, я обвёл взглядом шлюзовой отсек в поисках хоть какого-нибудь источника объяснений — желательно толкового, желательно с цифрами, и желательно без того, чтобы самому изображать из себя полиглота, способного на лету разбираться в показаниях незнакомой навигационной панели.

Источник объяснений, как выяснилось, уже спешил мне навстречу — точнее, к нему подталкивали остальные пятнадцать специалистов, выстроившихся за его спиной с тем характерным выражением лиц, какое бывает у людей, единогласно делегировавших неприятную миссию самому младшему по званию. Светловолосый парень — тот самый, что несколькими минутами раньше огорошил меня новостью про периферию, — сделал шаг вперёд, неловко прокашлялся и, глядя куда-то в район моего левого плеча, протянул мне нечто, более всего напоминающее помятый армейский фонарик, переживший как минимум одну авиакатастрофу.

— Командир… то есть, простите, не знаю пока, как к вам положено обращаться, — пробормотал он, и я мысленно отметил, что субординация в нашей разношёрстной компании начала формироваться сама собой, причём в мою пользу, ещё до того, как я успел произнести хоть слово. — Меня зовут Кирилл. Я, в общем, по навигационным системам числюсь, но за эти три дня пришлось малость и по другой части… Вот. Возьмите. Это вам пригодится. Честное слово.

Я взял предмет в руки и тут же убедился, что определение «помятый фонарик» было недалеко от истины, хотя и грешило некоторым преувеличением в сторону благородства облика. Передо мной лежал компактный цилиндр размером с крупное яблоко, выполненный из тёмно-серого металла, поцарапанного настолько добросовестно, что отдельные царапины уже начинали складываться в подобие узора. С одного торца устройство украшал единственный круглый глазок-объектив, по ободу которого мерцала тонкая светящаяся полоса — в данный момент бледно-голубого, какого-то неуверенного оттенка, как будто гаджет сам не до конца определился, рад он знакомству или нет. Из противоположного торца можно было при необходимости выдвинуть тонкую телескопическую антенну, сейчас сложенную и примотанную к корпусу куском изоленты — деталь, добавляющая всей конструкции окончательной убедительности в плане происхождения с какого-нибудь склада устаревшего оборудования. Сбоку обнаружились три кнопки без подписей и крошечный, размером с ноготь, экранчик, на котором в данный момент бежала строка нечитаемых символов. А на корпусе, прямо под объективом, синим маркером, явно от руки и явно не один раз поверх стёршегося предыдущего варианта, было выведено короткое слово: «ВАСЯ».

— Это что, у него имя есть? — на всякий случай уточнил я, хотя ответ, признаться, был написан прямо передо мной достаточно крупными буквами, чтобы не заметить его было затруднительно.

— Так точно, — подтвердил Кирилл, и щёки его при этом приобрели оттенок, который я бы охарактеризовал как «оправдательный». — Это мы, в общем… по приколу. Вторую неделю тут шаримся, что делать не слишком понятно, инструктаж по технике безопасности дважды перечитали, страшно — сказать не могу как, ну и… В общем, окрестили мы его Васей. Несерьёзно как-то получилось, понимаю. Но он привык уже, по-моему. Откликается.

Я хотел было поинтересоваться, каким именно образом неодушевлённое устройство способно «привыкнуть» к кличке, но тут Кирилл, явно собравшись с духом, выпалил оставшуюся часть признания одним заходом, будто боялся, что не успеет договорить, если позволит себе паузу.