Учитывая, что последние две недели основным занятием Изи, насколько я мог судить, было неспешное созерцание закатов в компании дорогого виски, патриотический пафос прозвучал особенно убедительно — в том смысле, что не убедил совершенно никого, включая, подозреваю, самого Изю.

Кеито отказался куда сдержаннее, что, учитывая его обычную невозмутимость, само по себе свидетельствовало о серьёзности мотива.

— Я сейчас оформляю апелляцию, — произнёс он тихо, тщательно подбирая слова, как он всегда делал, когда речь заходила о чём-то по-настоящему важном для него. — Об отмене одного из пожизненных заключений моего соотечественника.

Я невольно напрягся, пытаясь вспомнить, о ком именно идёт речь — благо в нашей весёлой компании память о прежних приключениях имела свойство путаться, особенно если приключения происходили в параллельных версиях реальности, которые я предпочитал не вспоминать вовсе. Накамура, мелькнуло у меня в голове чужое, неправильное имя — и тут же отступило, уступая место более достоверному воспоминанию. Никакой не Накамура. Онозаки Кеита — программист, гениальный хакер, человек, ухитрившийся внести правки в шифровальные протоколы АНБ из чистого, не отягощённого здравым смыслом упрямства, и за это получивший пятьдесят пожизненных сроков заключения в Гуантанамо. Тот самый создатель программы Алекс, чьё имя — по чистой случайности, а может, и не вовсе по случайности, как любят шутить в нашей компании про божественное провидение и его специфическое чувство юмора, — полностью совпадало с именем нашего собственного Кеито. Совпадение, которое в своё время заставило не одного члена команды поломать голову над вопросами реинкарнации, клонирования и прочей метафизики, прежде чем все сошлись на простом и скучном объяснении: имя действительно распространённое, что-то вроде нашего Иванова Ивана Ивановича.

— Тёзка, — констатировал я вслух, не столько для Кеито, сколько для собственного успокоения.

— Тёзка, — подтвердил Кеито с лёгким, почти незаметным кивком. — Пятьдесят сроков — это, разумеется, неприлично избыточно даже по американским меркам. Адвокаты полагают, что один из них можно снять чисто на процессуальных основаниях. Я обещал довести дело до конца. Соотечественники, — добавил он со своей всегдашней суховатой иронией, — должны держаться друг друга. Даже если один из них всего лишь однофамилец, а другой узнал об этом совпадении довольно странным образом.

Возражать против подобной аргументации было решительно невозможно — отчасти потому, что в ней присутствовала своя извращённая логика, отчасти потому, что Кеито, произнося её, выглядел настолько серьёзным, насколько вообще способен выглядеть человек его темперамента.

Резоны Ники, Гоги и Кеши оказались, как ни странно, на удивление однотипными, хотя и облечёнными в индивидуальную форму. Ника, разумеется, заявила, что у неё «открыты дела в трёх судах и записи в двух клиниках» и что Содружество Миров может, по её выражению, «подождать, оно никуда не убежит, в отличие от её адвокатов». Гоги, только-только усевшийся в мэрское кресло, развёл руками с видом человека, которого просят оставить новорождённого ребёнка без присмотра ради увлекательной экскурсии, и пробормотал что-то о незаменимости и о городском совете. А Кеша вообще не произнёс ни звука — по крайней мере, ни звука, доступного человеческому уху.

Дело в том, что осёл, открыв рот, всего-навсего фыркнул — но в головах у всех присутствующих этот фырк отчётливо развернулся в связную мысль, исполненную благородного возмущения: «Сегодня корпоратив. Корпоратив, который я заслужил. Две недели переговоров с городским советом, три митинга, разогнанных исключительно силой моего голоса, и вы хотите, чтобы я всё это пропустил ради какой-то периферии? Да я лучше повторно разгоню совет — для профилактики».

Умение различать мыслеречь Кеши, оставшееся за всеми нами с Терры — единственный, кажется, навык, который пережил возвращение в физический мир столь же благополучно, как и сам осёл, — в очередной раз продемонстрировало свою универсальность: даже Изя, никогда не отличавшийся повышенной чувствительностью к чужим эмоциям, среагировал на ослиную тираду одобрительным хмыканьем.

— Возражения, — произнёс Джон тоном, не допускающим даже намёка на дискуссию, — не принимаются.

Он обвёл присутствующих взглядом — спокойным, доброжелательным, почти отцовским взглядом, который я научился бояться значительно сильнее, чем откровенную ярость.

— Отступники, — продолжил он всё тем же бархатным тоном, — будут караться со всей строгостью. Применительно к характеру и роду деятельности каждого, разумеется — я ведь не садист, я просто методичный человек.

Угрозы, которые посыпались следом, были подобраны с той же дотошностью, с какой Джон подбирал кресла для нашей встречи. Изе было обещано внеплановое расследование комиссии по неучтённым расходам генштаба — расследование, которое, по словам Джона, «совершенно случайно совпадёт по времени с подачей документов на новую звезду на погоны». Кеито, к моему изумлению, было сказано всего одно слово — «апелляция», произнесённое с такой выразительной интонацией, что японец заметно побледнел: судя по всему, Джон без труда мог сделать так, чтобы пятидесятое пожизненное заключение тёзки растянулось ещё на полвека процессуальных проволочек. Гоги пригрозили внезапной проверкой муниципального бюджета силами той самой комиссии, что уже однажды отказывалась признавать его легитимность, а Нике — личным звонком в каждую редакцию, успевшую за последние две недели получить материал о её загуле, с предложением «развить тему подробнее». Даже Кеша получил персональную угрозу — лишение доступа к корпоративу, организованному, как выяснилось, на собственные средства мэрии, что для осла, искренне переживающего за судьбу праздничного стола, оказалось страшнее любых межгалактических перспектив.

Я ждал угрозы и в свой адрес, готовясь по привычке достойно её принять, но Джон лишь посмотрел на меня с выражением, которое можно было бы назвать «договоримся отдельно», и я отчётливо понял, что моя личная порция дёгтя будет подана позже, в индивидуальном порядке, и, вероятно, окажется значительно изысканнее коллективной.

Зее, к слову, угроз не досталось вовсе — то ли Джон справедливо рассудил, что монстру, способному, при необходимости, активировать «Гнездо всегда рядом» и испариться в направлении, недоступном даже его профессиональному воображению, угрожать бессмысленно, то ли просто не нашёл подходящего рычага. Зея в ответ на это явное проявление уважения благодарно излучала волну тёплого самодовольства, которую я ощутил даже не глядя в её сторону.

Покончив с угрозами, Джон извлёк из внутреннего кармана пиджака — карман, к слову, был совершенно не того размера, чтобы вмещать предмет подобных габаритов, что лишний раз напомнило мне о множестве вопросов, которые я предпочитал не задавать вслух, — очередной транспортный портал, на этот раз предназначенный непосредственно для попадания на борт корабля.

— Будет, впрочем, одно исключение, — добавил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто похожее на искреннее облегчение. — Я остаюсь курировать миссию на Земле.

— Конечно, остаёшься, — пробормотал я. — Кто бы сомневался.

— На сборы отведено семь дней, — невозмутимо подвёл итог Джон, пряча портал обратно в карман неправильного размера. — Ровно неделя на то, чтобы привести в порядок дела, попрощаться с родными и упаковать чемоданы. Я лично прослежу, чтобы соблюдался регламент.

Семь дней, подумал я с облегчением, которое, как выяснилось буквально через минуту, оказалось преждевременным до неприличия. Семь дней — это достаточно, чтобы привыкнуть к идее, обсудить детали с Бусей, может быть, даже устроить прощальный ужин. Семь дней — это время, за которое успевает остыть даже самая горячая голова.

Всё повторилось, как неудачная шутка, рассказанная второй раз в надежде, что во второй раз она наконец прозвучит смешно.

Потому что вместо семи обещанных дней Ника, не дожидаясь ни окончания вечера, ни тем более окончания недели, — а возможно, просто не расслышав цифру «семь» сквозь шум собственных скандальных мыслей, — выхватила портал у Джона из рук с той же лёгкостью, с какой срывала по дороге орхидеи, и активировала его, мотивируя свой поступок позже исключительно фразой: «Ну сколько можно тянуть, я хочу домой пораньше, у меня дела».