Никакого желания участвовать во встрече ни у Гоги, ни у Ники, ни, чего уж там, у Изи и Кеито не было — но противостоять организационному напору Джона Смита, как показывает многолетняя практика, не способен ни один смертный, ни один бог, ни даже один очень упитанный осёл с божественным покровителем. Так что собрались все.
Зея — теперь именно Зея, а не Зена; так я решил переименовать свою духовную подругу, и она не возражала, — всё это время провела рядом со мной, время от времени накрывая меня эмоциональными волнами любви и преданности, а также делая кофе и совершенно фантастический массаж. Похоже, ей здесь нравилось. Неуёмный аппетит Буси, прежде обусловленный необходимостью поддерживать функционал монстра весом в полторы тонны, давно сменился вполне приемлемыми гастрономическими привычками, присущими воспитанной леди, блюдущей фигуру; судя по всему, изменилось не количество поглощаемой пищи, а её качество. Зея стала откровенным гурманом, с энтузиазмом изучающим земную кухню и заказывающим блюда, о которых я даже не слышал, так что повару ближайшего трёхзвёздного ресторана, откуда доставлялась заказанная еда, приходилось постоянно напрягаться и совершенствоваться — что его, впрочем, только радовало, поскольку счета за очередные гастрономические эксперименты превосходили всякие разумные рамки.
При этом я подозревал, что на самом деле Буся всё тот же монстр-Землеройка с ковшеобразными лапами, а образ принцессы — не более чем внушение, обусловленное её способностью к трансляции эмоций и эмпатией третьего уровня, которой на Земле никто и ничто не могли противостоять. На эту мысль меня натолкнуло категорическое нежелание Зеи садиться на стулья — объективно не способные выдержать полторы тонны живого веса. Деревяшкам не внушишь, что на них сидит относительно миниатюрная женщина; физику не обманешь. Так что, когда я распорядился насчёт кресел, у меня не возникло ни малейших сомнений в том, кто из присутствующих останется стоять, и почему.
А распорядился я, к слову, не без умысла. Из принципа я предложил кресла вокруг столика красного дерева исключительно членам базовой команды: себе, Джону, Изе и Кеито. Тем самым я разбавил бочку мёда, которую Смит, можно не сомневаться, готовил для предстоящего разговора, увесистой порцией дёгтя, демонстрируя присутствующим — и в первую очередь самому Джону — своё истинное отношение к организованной им встрече. Гоги, Нику и Кешу пришлось разместить за соседним столиком — попроще, без затей, зато с прекрасным видом на закат, чему мэр, по-моему, был только рад, поскольку закат не задавал неудобных вопросов и не требовал доверенностей. Зея, теоретически, могла бы претендовать на пятое кресло у столика красного дерева хотя бы из соображений субординации — будь субординация чем-то, что её вообще интересовало, — но я прекрасно знал, что она никогда не садится, и потому даже не стал утруждать себя жестом, который всё равно остался бы чисто символическим. Она просто встала за моим плечом, источая волну спокойной, чуть насмешливой поддержки, и эта поддержка, признаюсь, оказалась куда ценнее лишнего кресла.
Джон, разумеется, заметил мой манёвр с креслами. Заметил — и не подал виду, что заметил, что само по себе было красноречивее любого комментария. Просто слегка приподнял бровь, окинул взглядом расстановку сил и продемонстрировал ту самую неповторимую улыбку профессионального переговорщика, означающую одновременно «как мило» и «ты ещё пожалеешь об этом жесте». Я давно научился различать оттенки его улыбок, и эта определённо относилась к числу тревожных.
Начал Джон, как и всегда, издалека — с благодарности. Подобный заход я уже научился воспринимать как первый, самый безобидный виток спирали, в финале которой непременно ждёт сюрприз, причём сюрприз неприятный. На этот раз он поблагодарил нас — то есть, по существу, меня — за переданный Организации Объединённых Наций корабль. Жест, как он выразился, «исторический, благородный и достойный самой широкой огласки», хотя огласки, по понятным причинам, не получивший ни малейшей.
— Изначальный план, — продолжал Джон, аккуратно разглаживая на колене несуществующую складку на безупречно отглаженных брюках, — выглядел до неприличия просто. Загрузить корабль сотней лучших земных специалистов — учёных, инженеров, всех, кого удалось наскрести по сусекам приличных университетов и не самых приличных лабораторий, — и отправить в Центральные Миры. Там добровольцы зарабатывают кредиты — благо специальностей в Содружестве не хватает повсеместно, — и за эти самые кредиты закупают технологии, в которых Земля нуждается, мягко говоря, отчаянно. Тут требуется некоторое уточнение. Называть земных учёных и инженеров специалистами в тех областях знаний, о которых они не всегда имели и самое общее впечатление — несомненно преувеличение. Но Содружество всегда испытывало нехватку рабочих рук категории принеси-подай из числа тех, чей умственный потенциал позволял при определённом старании усвоить минимальный набор знаний. А IQ наших потенциальных релокантов вполне могло обеспечить эти требования.
— Звучит разумно, — заметил Изя, не отрываясь от созерцания заката с прищуром человека, давно научившегося не доверять ничему, что звучит разумно в устах Джона Смита.
— Звучит — да, — согласился Джон с обескураживающей лёгкостью. — При этом мы рассчитывали воспользоваться доступом к тем кредитам, которые мы — точнее, ваш покорный командир и его боевые товарищи — заработали ещё на Терре, продавая чай.
Я скромно потупил взор. История с чаем, признаюсь, до сих пор греет мне душу: кто бы мог подумать, что простейший продукт земного сельского хозяйства, поставленный в правильное место в правильное время, способен принести прибыль, сопоставимую с месячным бюджетом небольшого королевства Терры.
— Для доступа к этим кредитам, — невозмутимо продолжал Джон, — требуется доверенность, заверенная специальным артефактом, своевременно выменянным у инопланетных партнёров в обмен на гелий-3. Артефакт мы получили. Доверенность подготовили. Надеюсь, командир и все присутствующие не станут возражать против зачисления этих сумм в фонд спасения человеческой цивилизации. Судя по огорчённому вздоху Гоги и возмущённо поднятому кверху хвосту Кеши, потенциальные несогласные наличествовали. Но, взвесив возможные негативные последствия такого демарша, возмущённые особи решили промолчать.
Джон сделал эффектную паузу — паузу, в которой я безошибочно почувствовал приближение того самого неприятного сюрприза.
— И тут вышел полный облом, — закончил Джон с интонацией человека, объявляющего о начале второго акта трагикомедии. — Корабль не способен покинуть Землю до тех пор, пока на его борту не присутствуют две трети членов базовой команды. А команда эта, на случай, если кто запамятовал, включает восемь персон: меня, Изю, Кеито, Гоги, Нику, Бусю, Кешу и, разумеется, нашего бессменного командира.
Арифметика, признаюсь, не самая сложная — две трети от восьми округляются вверх до шести, — но именно эта простота и придавала ситуации особый трагикомический привкус. Корабль, выходит, готов был тронуться с места исключительно при условии, что мы, шестеро из восьми, лично взойдём на борт, и только после этого его можно будет доукомплектовать той самой сотней специалистов в качестве пассажиров.
— То есть, — медленно произнёс я, чувствуя, как идея обретает форму прямо у меня на глазах, — лететь предстоит нам.
— Лететь предстоит вам, — с почти отеческой теплотой подтвердил Джон.
Реакция присутствующих оказалась настолько единодушной, что в иных обстоятельствах я бы даже умилился подобному командному духу. Все, как один, отказались.
Первым высказался Изя — и, надо признать, высказался с тем особым пафосом, который генерал умел извлекать из самых, казалось бы, прозаических обстоятельств.
— У меня слишком много дел на Земле, — заявил он, выпрямляясь в кресле с видом человека, чьё патриотическое чувство долга только что подверглось незаслуженному оскорблению. — Кто, по-вашему, будет следить за тем, чтобы наши доблестные вооружённые силы не разбежались окончательно при первом же упоминании о пришельцах? Я, между прочим, единственный человек на этом континенте, способный одновременно успокоить генеральный штаб и не дать журналистам устроить истерику.
