Ясность мышления, которую я по старой привычке активировал, надеясь хоть немного упорядочить хаотично метущиеся мысли, тут же выдала неутешительный вердикт: у восьми предыдущих команд добытчиков, при всей несопоставимости их обстоятельств с нашими собственными, была одна общая черта. Ни одна из них так и не удосужилась защитить извлечённого младенца достаточно долго и достаточно эффективно, чтобы избежать финальной, воистину вселенского масштаба расплаты. И теперь, судя по всему, у нашей скромной команды дикарей, невесть каким чудом дожившей до статуса межгалактических путешественников, появился уникальный, но чрезвычайно сомнительный шанс стать девятыми в этом мрачном списке.

Собравшаяся за столом кают-компании тишина, ещё несколько минут назад казавшаяся мне плотной настолько, что её можно было бы резать ножом, теперь ощущалась откровенно гробовой — будто бы сама Вселенная затаила дыхание в ожидании нашей реакции на прозвучавший приговор. Первым не выдержал, как ни странно, вовсе не я, привыкший по долгу командирской должности брать инициативу в свои руки. Молчание нарушила Ника — та самая Ника, чья способность держать язык за зубами долее пяти минут кряду традиционно считалась в нашей команде явлением сродни солнечному затмению или визиту порядочного налогового инспектора. Девушка поднялась со своего кресла настолько резко, что оно с грохотом отлетело назад, ударившись о переборку, и её голос, дрогнувший от с трудом сдерживаемого напряжения, но от того сделавшийся лишь твёрже, разорвал повисшую тишину:

— Я своего Радика…

В которой выясняется, что ребёнок Предтечи уже обзавёлся двумя именами и одной самозваной мамой, три взрослых мужчины спорят о методах воспитания, не сойдясь ни в чём, кроме собственной невиновности, а разговор о деньгах и мести прерывается на самом интересном месте.

Ника так и не закончила свою фразу. «Я своего Радика…» — и всё, дальше пауза, многозначительная, как обрыв кабеля во время прямой трансляции. Договаривать не потребовалось. Все присутствующие, включая, подозреваю, самого младенца, если бы тот в принципе был способен на рефлексию, прекрасно поняли, что имелось в виду. Обычно угрозы Нимфы воспринимались командой с той же серьёзностью, с какой воспринимают прогноз погоды на дальний конец следующего месяца: рассыпает она их щедро, с размахом деда Мороза, которому мыши прогрызли мешок с подарками, но применить хотя бы одну из десяти не в состоянии по причине банальной лени и рассеянности внимания. Разве что Кеито, чья критичность восприятия в отношении всего, исходящего от Ники, была снижена перманентной, тянущейся ещё с Отстойника влюблённостью, воспринимал каждую угрозу как откровение и норовил тут же взять под козырёк. Но на этот раз даже у меня, человека, воспитавшего в себе стойкий иммунитет к истерикам противоположного пола ещё во времена бракоразводных процессов, которые я оплачивал чаще, чем корпоративные обеды, по спине пробежал холодок. Слишком уж достоверно это прозвучало. Слишком по-матерински.

Дело происходило в кают-компании «Везунчика» — том самом помещении, которое я про себя успел окрестить залом заседаний. Невероятным образом, вернее стараниями Джона Смита, здесь появился овальный стола красного дерева, и именных таблички. Голые металлические переборки, мягкая, чуть пульсирующая подсветка, синхронизированная, насколько я успел заметить, с частотой сердцебиения корабельного реактора, и огромный, во всю стену, обзорный экран, за которым медленно проворачивалась россыпь незнакомых созвездий, — вот и вся обстановка. Это если не считать колыбели.

Компания собралась в полном составе, если, конечно, считать полным составом восемь весьма условно совместимых друг с другом существ, волей случая, а если быть до конца откровенным — волей одной конкретной криворукой нимфы, оказавшихся на борту межзвёздного корабля вместо запланированного визита в Центральные Миры. Джон расположился напротив обзорного экрана, всем своим видом излучая ту особую собранность, которая обычно предшествует у него объявлению очередной неприятной новости. Изя восседал чуть поодаль, скрестив на груди руки, будто позировал для парадного портрета в жанре «генерал в отставке размышляет о судьбах Вселенной». Кеито устроился ближе всех к колыбели — по причинам, надо думать, отнюдь не только научного свойства, — а Гоги пристроился в уголке с тем сосредоточенным видом делового человека, который в данный момент прикидывает в уме сразу три параллельные коммерческие схемы. Кеша, как обычно в подобных случаях, помалкивал вслух, предпочитая делиться своим просвещённым мнением исключительно мыслеречью, каковое умение — единственное, к слову, пережившее переход из виртуальных миров в материальный, — досталось нам всем в качестве побочного, но чрезвычайно полезного трофея.

— Не удивлюсь, если эту колыбель нам сюда выточил лично Вася, — задумчиво предположил я вслух, обращаясь скорее к самому себе, нежели к присутствующим.

— Обращение зафиксировано, — тут же откликнулся ровный, чуть скрипучий голос, доносящийся сразу отовсюду и ниоткуда конкретно, что за две недели общения с корабельным Искусственным Интеллектом успело перестать меня пугать и превратилось в привычный фоновый шум, вроде тиканья часов. — Уточняю: колыбель не входит в стандартную комплектацию корабля класса «Везунчик». Тем не менее, руководствуясь протоколом заботы о несовершеннолетних пассажирах, была синтезирована в третьем грузовом отсеке и доставлена в кают-компанию посредством внутреннего грузового шлюза. Хочу заметить, что этот протокол не активировался вручную. Он самопроизвольно всплыл в моём ядре сразу же после того, как ребёнок оказался на борту, — и я, признаться, до сих пор не нашёл источник этой директивы в собственном коде.

Вот на этой оптимистичной ноте, ясности процессу активации протокола заботы о несовершеннолетних, за авторством то ли самого Васи, то ли той таинственной сущности, что заботливо снабдила бывший корабль-приз новыми директивами прямо в процессе полёта, добавляться не спешило. Что ж, придётся присовокупить этот вопрос к уже упомянутому долгому ящику — там, к слову, и без того становится тесновато.

Колыбель появилась в углу помещения ровно тогда, когда никто на неё не смотрел, что само по себе уже вызывало вопросы философского толка. Я совершенно точно помню, что минуту назад младенец находился у Ники на руках, а никакой мебели, годной для его содержания, поблизости не наблюдалось — если, конечно, не считать сваленной в углу тары из-под сухих пайков, которую Гоги гордо именовал «стратегическим резервом». И тем не менее вот она, колыбель: резная, светлого дерева, с плавно качающимися полозьями, будто её сюда телепортировали прямиком из детской комнаты какого-нибудь земного олигарха. Как, откуда, чьими силами — вопросы, на которые у меня не было ответа, и я предпочёл временно отложить их в тот же долгий ящик, куда давно свалены загадки происхождения «Чёрного Ангела», подлинного имени Джона Смита и причины, по которой Кеша, будучи ослом, разбирается в биржевой аналитике лучше половины моих бывших финансовых директоров.

Существовал, разумеется, и альтернативный вариант объяснения происходящего — признать, что с моей способностью адекватно воспринимать действительность творится что-то неладное, и списать колыбель на очередной глюк перегруженного впечатлениями сознания. Вариант вполне рабочий, чисто с методологической точки зрения даже более экономный, но откровенно грешащий отсутствием личного патриотизма по отношению к собственному рассудку. Так что я предпочёл поверить своим глазам и заняться вопросами более насущными.

А насущным на данный момент являлся сам младенец, безмятежно посапывающий в колыбели, полностью и демонстративно игнорирующий бушующие вокруг него страсти взрослых, куда более крупных и, по идее, куда более разумных существ. Ребёнок Предтечей — формулировка, от которой у меня до сих пор холодело где-то в области солнечного сплетения, — спал крепким, безмятежным сном, свойственным, наверное, только младенцам и абсолютным диктаторам, полностью уверенным в своей неприкосновенности. Учитывая всё то, что нам удалось узнать о его происхождении в ходе недавнего допроса — простите, дружеской беседы — с извлечёнными из головы адмирала Стенмарка воспоминаниями, диктаторская уверенность малыша представлялась мне не столько забавной, сколько пугающе обоснованной.