— Полагаю, — заметил я, — те, кого стоило бы об этом спросить, уже не в состоянии ответить.

Пу вновь заколыхался от смеха, ничуть не оскорбившись.

— А вы мне нравитесь, — сообщил он. — Право, нравитесь. С вами приятно иметь дело — вы не скулите, не заискиваете и говорите по существу. Тем печальнее, что дело, ради которого я вас позвал, к вам, в сущности, не имеет никакого отношения.

Вот тут я насторожился по-настоящему. Все предыдущие рассуждения — про обречённую Землю, про корабль, про личное обогащение — были, как выяснялось, лишь прелюдией, разминкой, необязательным вступлением к главному. А главное только начиналось.

— Меня, видите ли, интересует не корабль, — промурлыкал Пу, и заплывшие глазки его вновь обратились к Зее — на этот раз с тем откровенно хозяйским, оценивающим выражением, от которого у меня непроизвольно сжались кулаки. — Меня интересует ваша спутница. Только ради неё, признаться, я и затеял всю эту встречу.

— Продолжайте, — процедил я, чувствуя, как холодная пружина внутри сжимается до предела.

— Я держу бордель, — сообщил Пу с гордостью коллекционера, демонстрирующего жемчужину собрания. — Но не какой-нибудь портовый вертеп для пьяной матросни — нет, заведение элитное, изысканное, предназначенное для обслуживания весьма высокопоставленных особ. Чиновники из Центральных Миров, господин Сван, — те самые, от чьего благоволения зависит ваш драгоценный рейтинг лояльности, — регулярно наведываются в мой скромный оазис, дабы отдохнуть от бремени галактического управления. И этим господам, поверьте, нужны развлечения самого высокого разбора. — Он снова взглянул на Зею, и улыбка его сделалась совсем уж масляной. — А ваша спутница, господин Сван, могла бы стать настоящей звездой моего заведения. Такая стать, такая порода, такая, если позволите, изюминка… За подобное сокровище мои клиенты платили бы королевские деньги.

В зале повисла тишина — та особая, звенящая тишина, которая наступает за миг до того, как что-нибудь непоправимо ломается. Я смотрел на этого жирного, довольного собой работорговца, спокойно предлагающего мне продать в бордель существо, которое прошло со мной сквозь Отстойник, Свалку и Королевскую Битву, которое сотни раз прикрывало мне спину и ни разу не подвело, — и с некоторым удивлением обнаруживал, что не испытываю ни гнева, ни возмущения, а лишь ледяное, кристально ясное спокойствие человека, окончательно определившегося с тем, как всё будет дальше.

— И во сколько же, — поинтересовался я обманчиво ровным тоном, — вы оцениваете это, как вы изволили выразиться, сокровище?

Пу назвал сумму. Сумма была смехотворной — оскорбительно, издевательски смехотворной, из тех, за которые в приличном месте не купишь и подержанного магнитного захвата, не то что живого разумного. Он назвал её небрежно, походя, будто заранее знал, что торговаться я не стану, — и в этой небрежности было куда больше презрения, чем в самой цифре.

— А если я откажусь? — спросил я, уже зная ответ и всё же желая услышать его из первых уст.

— Тогда, — Пу развёл пухлыми руками с видом человека, вынужденного объяснять очевидное неразумному ребёнку, — я заберу и её, и корабль, и всё прочее совершенно бесплатно. Видите ли, господин Сван, я предлагаю вам деньги исключительно из уважения к вашим достоинствам и из любви к красивым сделкам. Но если вы этого уважения не оцените — что ж, у меня достаточно людей, чтобы обойтись без формальностей. Подумайте хорошенько. Второго столь щедрого предложения не будет.

— Думать тут не о чем, — ответил я. — Я отказываюсь. И советую вам забыть о существовании как Зеи, так и корабля, и вообще всей нашей команды. Так будет здоровее. Для вас в первую очередь.

Улыбка сползла с лица Пу — медленно, будто нехотя, обнажая под собой то, что скрывалось за маской благодушного циника: холодную, привыкшую к безнаказанности жестокость.

— Какая жалость, — вздохнул он почти искренне. — А ведь я предлагал по-хорошему.

В которой три профессиональных телохранителя на собственном опыте выясняют, каково это — иметь дело с бывшим монстром весом в полторы тонны; а перепуганный работорговец расплачивается за науку координатами, ради которых, возможно, стоило прилететь на Фронтир.

И вот тут в разговор вступила Зея.

До этого момента она хранила молчание — не из робости, разумеется, а из того спокойного, уверенного терпения, с каким сильный наблюдает за суетой заведомо обречённого. Но услышанного оказалось достаточно, чтобы терпение это иссякло. Волна, которую она послала мне, была уже не насмешливой — она была раскалённой добела, и я ощутил её всем существом: холодную ярость, помноженную на оскорблённое достоинство, помноженное на что-то ещё, чему я не сразу подобрал название, а подобрав, невольно посочувствовал господину Пу. Потому что название это было — «сейчас кому-то будет очень, очень больно».

— Я не продаюсь, — произнесла Зея вслух, и голос её, обыкновенно мягкий, прозвучал в тишине залы холодно и звонко, как удар клинка о клинок. — И меня не забирают. Ни за деньги, ни бесплатно. Никогда. Это следовало бы усвоить прежде, чем открывать рот.

Пу побагровел. Оскорбление, нанесённое ему в присутствии собственной охраны, задело его куда сильнее, чем мой отказ, — задело ту болезненную, раздутую гордость, на которой держится власть всякого мелкого тирана.

— Взять её, — коротко бросил он, и голос его сорвался на визгливую ноту. — И этого тоже. Живыми. Пока живыми.

От стен отделились трое.

Трое эти явно составляли элиту его личной охраны — не рядовые вышибалы, что торчали в коридорах, а отборные головорезы, каждый из которых на голову превосходил обычного человека и шириной плеч, и очевидной, отработанной сноровкой. Три мордоворота, три профессионала своего дела, три горы мышц, обтянутых той же тёмной униформой без знаков различия. Они двинулись к Зее неспешно, вразвалку, с ленивой уверенностью людей, для которых предстоящее — не бой, а рутинная процедура усмирения. Один зашёл слева, другой справа, третий двинулся прямо, отсекая пути к отступлению, — грамотно, слаженно, как и подобает профессионалам.

Мы с Пу оказались в положении сторонних наблюдателей — он в своём необъятном кресле, я в двух шагах от него, — и, признаться, я не сделал ни малейшей попытки вмешаться. Не из трусости и не из расчёта, а потому что вмешательство моё было бы Зее решительно ни к чему, а вот под ногами я бы у неё определённо путался. Я слишком хорошо знал, кто передо мной на самом деле. Изящная девушка, застывшая в центре роскошной залы, была лишь оболочкой — искусной, убедительной, но всё же оболочкой, за которой скрывался монстр-Землеройка весом в полторы тонны, с лапами-ковшами, способными крошить гранит, прошедший огонь, воду и виртуальные миры, где смерть была не метафорой, а вполне рабочим состоянием. Троим мордоворотам господина Пу предстояло совершить открытие. Открытие болезненное и, боюсь, не подлежащее последующему использованию в силу утраты способности что-либо использовать вообще.

Первый из троих потянулся схватить Зею за плечо — небрежно, свысока, как хватают за шкирку нашкодившего котёнка.

Дальнейшее заняло, по моим ощущениям, не более десяти секунд, и я постараюсь описать эти секунды со всей возможной добросовестностью, ибо зрелище того заслуживало.

Зея не отшатнулась и не вскрикнула — она шагнула навстречу. Перехватила протянутую руку у запястья — и то, что для стороннего глаза выглядело как хрупкая девичья ладошка, сомкнулось на массивном мужском предплечье с силой гидравлического пресса. Раздался хруст — сухой, отчётливый, ни с чем не сравнимый хруст ломающейся кости, — и первый мордоворот, ещё не успев толком осознать происходящее, коротко, по-звериному взвыл и осел на колени, баюкая изувеченную конечность, вывернутую под углом, для человеческих суставов решительно не предусмотренным.