Пока нас вели по бесконечным коридорам станции — сначала общедоступным, шумным и заплёванным, затем всё более чистым, тихим и охраняемым, — я успел составить кое-какое представление о том, куда именно мы направляемся. Представление это, надо сказать, оптимизма не внушало. Уже потом, сопоставив увиденное с обрывками информации, которую Вася сумел выцепить из открытых сегментов сети по дороге, я сложил более или менее цельную картину личности господина Пу — картину настолько неаппетитную, что описывать её без содрогания затруднительно.
Господин Пу, как выяснилось, принадлежал к числу тех неофициальных правителей станции «Перекрёсток-Тэта», о которых информационные терминалы деликатно умалчивали, а обитатели предпочитали говорить вполголоса и с оглядкой. Возглавлял он один из ведущих кланов — из той самой десятки, что фактически делила между собой власть в отсутствие какой бы то ни было дееспособной администрации. Сфера его коммерческих интересов представляла собой исчерпывающий каталог человеческих — и не только человеческих — пороков: наркотики, поставляемые оптом и в розницу по всему периферийному сектору; похищение разумных с последующим обращением их в рабство, причём особым спросом, по слухам, пользовались квалифицированные специалисты, которых Пу сбывал по отдельному, повышенному тарифу; и, наконец, бордели — заведение настолько прибыльное и настолько мерзкое, что даже привычные ко всему обитатели станции упоминали о нём с брезгливой гримасой. Поговаривали также о его тесных связях с пиратами — теми самыми, чьи латаные корабли беспрепятственно швартовались у станционных доков под безразличными взглядами портовых рабочих. Сбор мусора, к слову, в сферу интересов господина Пу напрямую не входил — обстоятельство, которое я в тот момент отметил как обнадёживающее, а впоследствии, когда выяснилась истинная причина встречи, оценил совершенно иначе.
Апартаменты господина Пу располагались в верхнем ярусе станции — там, где заканчивалась грязь рабочих палуб и начиналась та особая, вызывающая роскошь, которую способны позволить себе лишь люди, зарабатывающие на чужом горе и не испытывающие по этому поводу ни малейших угрызений совести. Нас провели через анфиладу залов, каждый из которых был обставлен с размахом, свидетельствующим скорее о количестве потраченных средств, нежели о наличии вкуса, — позолота соседствовала с живыми растениями неизвестного мне происхождения, драгоценные ковры устилали полы, а вдоль стен через равные промежутки застыли охранники, чьи бесстрастные лица и оттопыренные кобурами куртки красноречиво сообщали, что хозяин этого великолепия ценит свою безопасность превыше эстетики.
Но по-настоящему впечатляла последняя зала — та, в которую нас в конце концов ввели. Всю дальнюю её стену занимал исполинский панорамный экран, а может быть, и вовсе прозрачная переборка — с такого расстояния определить было невозможно, — за которой открывался вид на космос такой красоты, что у меня, признаться, на мгновение перехватило дыхание. Станция «Перекрёсток-Тэта» разворачивалась во всём своём противоречивом великолепии: исполинское кольцо, унизанное огнями доков и причальных рукавов, медленно вращалось на фоне россыпи звёзд, а где-то на среднем плане неспешно проплывал корабль знакомого пиратского силуэта, будто нарочно подчёркивая, кому здесь на самом деле принадлежит власть. Внизу, под кольцом станции, угадывался мутный диск планеты, давшей название всей этой системе, а над ним, ближе к переднему плану, тянулся тот самый орбитальный пояс обломков, в котором мы последние трое суток честно ковырялись магнитными захватами. Красота и уродство, космический простор и станционная гниль — всё это уместилось в одном панорамном кадре, и я невольно подумал, что вид этот идеально отражает характер его владельца.
Сам владелец обнаружился в центре залы — и, надо признать, полностью оправдал сложившееся у меня заочное представление. Господин Пу оказался неприятным жирным толстяком — иного слова, при всём моём стремлении к литературной сдержанности, подобрать не получается. Он полулежал в необъятном кресле, способном, по моим прикидкам, выдержать вес небольшого автомобиля, и с трудом умещал в этом кресле складки собственного тела, обтянутого переливающейся тканью, которая при каждом его движении шла маслянистыми бликами. Пальцы, унизанные перстнями, лениво перебирали гроздь чего-то, отдалённо напоминающего виноград; маленькие, заплывшие жиром глазки смотрели на нас с выражением скучающего превосходства, а на губах играла улыбка человека, привыкшего получать желаемое и не привыкшего слышать отказ.
— Господин Сван, — проговорил он голосом сытым, тягучим и до отвращения довольным. — Проходите, проходите. И спутницу вашу ведите поближе, не стесняйтесь. Я так много о вас обоих наслышан, что, право, уже чувствую себя старым знакомым.
— Не могу ответить взаимностью, — сухо отозвался я, останавливаясь на почтительном, но и не заискивающем расстоянии. — О вас я узнал приблизительно двадцать минут назад, и то преимущественно из источников, которые вряд ли можно назвать лестными.
Пу засмеялся — колыхнувшись всем телом, отчего кресло под ним обиженно скрипнуло, — и махнул пухлой рукой, будто отгоняя невидимую муху.
— О, лестными их и не назовёшь, — согласился он с обезоруживающей откровенностью. — Но, видите ли, в моём деле репутация страшного человека приносит куда больше пользы, чем репутация человека приятного. Приятных людей, господин Сван, здесь съедают. В прямом, а иногда, увы, и в переносном смысле. Но оставим лирику. Вы наверняка гадаете, зачем я вас пригласил, — и я не буду вас томить, ибо ценю чужое время почти так же высоко, как своё собственное.
Он щёлкнул пальцами, и один из охранников поднёс к его креслу небольшой плоский экран, содержимое которого мне разглядеть не удалось. Пу лениво скользнул по нему взглядом, и лицо его приняло выражение сытого знатока, изучающего меню в дорогом ресторане.
— Начну с того, — продолжил он, — что осведомлён о вашей ситуации значительно лучше, чем вам, вероятно, хотелось бы. Мои люди мониторят всех, кто прибывает на станцию, — таково первое правило выживания в этих краях: знать о госте больше, чем гость знает о себе сам. Так вот. Я знаю, что вы прилетели сюда на корабле, доставшемся вам в качестве приза за победу в некоем весьма любопытном состязании. Знаю, что корабль этот способен пересекать карантинную зону вашей родной планеты — той самой Земли, судьба которой, если верить моим источникам, будет решаться неким Большим Жюри через пятьдесят лет. Знаю, что деньги ваши заморожены, что рейтинг лояльности у вас нулевой, и что вы, гордый обладатель звездолёта, зарабатываете на пропитание сбором космического мусора. Ничего не упустил?
Я слушал его молча, и с каждым произнесённым словом внутри меня всё туже сжималась холодная пружина. Он знал слишком много. Он знал такое, чего знать по определению не мог, — детали, которыми мы не делились ни с одним станционным терминалом, детали, известные лишь узкому кругу людей на борту «Везунчика». Вывод напрашивался сам собой, и вывод этот был крайне неприятен: на корабле кто-то говорил лишнее. Кто-то из шестнадцати случайных специалистов — а может, и не из случайных, — сливал информацию людям господина Пу. Я сделал у себя в голове отметку, аккуратную и злую: по возвращении обнаружить предателя. И наказать. Наказать так, чтобы у прочих желающих поболтать надолго отпало соответствующее желание.
— Впечатляющая осведомлённость, — произнёс я вслух, ничем не выдав своих мыслей. — И к чему же вы всё это ведёте?
— К простому дружескому совету, — расплылся Пу. — Земля обречена, господин Сван. Поверьте старому цинику, повидавшему на своём веку не одну обречённую цивилизацию: у человечества нет ни единого шанса. Большое Жюри вынесет свой приговор, и приговор этот будет таким, каким он всегда бывает для отсталых миров, возомнивших о себе слишком много. Так стоит ли тратить единственный ваш козырь — прекрасный корабль, способный ходить сквозь карантин, — на безнадёжную борьбу за то, что спасти невозможно? Разумный человек, оказавшись в вашем положении, употребил бы этот счастливый билет для личного обогащения. Возможности, которые открывает корабль вроде вашего, поистине безграничны — контрабанда, перевозки, каперство, да мало ли что ещё. Я мог бы помочь вам с этим. Я умею быть щедрым партнёром, господин Сван. Спросите кого угодно.
