Кеито единственный из всей компании сохранял ту сосредоточенную, почти научную невозмутимость, которая всегда отличала его в минуты общего смятения. Он присел на корточки рядом с Никой, внимательно, с видом настоящего исследователя вглядываясь в личико спящего младенца, а затем произнёс тихо, тщательно подбирая слова, как он и делал всегда, когда речь заходила о вещах, требующих серьёзного анализа:

— Обратите внимание на форму ушной раковины и оттенок кожи. Это существо совершенно точно не является представителем Homo sapiens в его земной вариации. Слишком развитые надбровные дуги для младенца такого возраста. Подозреваю, перед нами гибрид. Причём гибрид, судя по общему строению, с весьма впечатляющим генетическим наследием.

— То есть, — уточнил я, чувствуя, как в затылке начинает зарождаться знакомое неприятное ощущение приближающейся головной боли, — ты хочешь сказать, что этот младенец — не человек?

— Я хочу сказать, — терпеливо, как всегда обращаясь к не самому одарённому студенту, пояснил Кеито, — что этот младенец, вероятнее всего, обладает достаточной концентрацией нечеловеческой сущности, чтобы объяснить остановку двенадцати самонаводящихся боеголовок технологического уровня Старших Рас. Ни одна известная мне защитная система, будь она хоть трижды противометеорной, не способна на такое чудо. А вот присутствие на борту существа, чья природа выходит за рамки обычной биологии, — вполне.

В этот самый момент, когда я уже готов был потребовать от Кеито развёрнутого доклада, а от Зеи — хотя бы приблизительного объяснения, откуда именно она извлекла означенное дитя, откуда-то из недр корабельной системы, приглушённо, но вполне разборчиво прозвучал ещё один голос — не сардонический, не всезнающий, а скорее слегка растерянный, тот самый, который принадлежал нашему скромному, ограниченному в своих возможностях помощнику Васе, довольствовавшемуся исключительно бортовой базой данных да открытыми сетями станции.

— Простите, что вмешиваюсь, — прозвучало из динамика с той особой, извиняющейся интонацией, которая всегда отличала Васю от его сардонического предшественника, — но у меня зафиксировано аномальное показание. Все двенадцать вражеских боеголовок демонстрируют полную потерю связи с системами наведения материнской платформы. По моим весьма ограниченным данным, подобное поведение соответствует протоколу… — тут Вася явно замешкался, будто самому было неловко озвучивать столь абсурдную формулировку, — протоколу «Свой на борту». Обычно применяется исключительно для распознавания собственных детёнышей высокопоставленных особ. Точнее сформулировать не могу — у меня нет доступа к закрытым базам станции.

В рубке воцарилась тишина, прерываемая лишь довольным причмокиванием младенца, которого Ника, по всей видимости, уже успела не только перепеленать в наспех сооружённый чехольчик, но и каким-то чудом раздобыть — а вернее, попросту заставить материализоваться силой одного только требовательного тона — некое подобие бутылочки.

— То есть, — медленно произнёс я, чувствуя, как знакомое чувство надвигающейся катастрофы вселенского масштаба начинает свивать уютное гнёздышко где-то в районе желудка, — вы хотите сказать мне, что этот младенец — не просто случайно подвернувшийся под руку ребёнок, а чей-то очень, очень высокопоставленный отпрыск. И что торпеды остановились исключительно потому, что не рискнули задеть настолько важную персону.

Зея, только-только начавшая приходить в себя после собственного эмоционального взрыва, ответила мне волной, в которой смешались вина, растерянность и — что меня насторожило значительно сильнее прочего — робкая, едва уловимая нотка гордости.

— Замечательно, — резюмировал я вслух. — Просто замечательно. Нас только что чуть не размазало по всему сектору двенадцатью самонаводящимися торпедами, а спасла нас похищенная неизвестно откуда царственная особа возрастом в четыре месяца от роду, требующая исключительно грудного молока и сухих пелёнок. Причём, подозреваю, что уже очень скоро за этим младенцем непременно кто-нибудь явится. И что-то мне подсказывает, что явится этот кто-нибудь далеко не с цветами и не с благодарностью.

Джон, уже полностью оправившийся от пережитого потрясения, издал короткий смешок — тот самый, зловещий, предвещающий очередную порцию неприятностей смешок, который я научился опасаться сильнее, чем откровенную ярость.

— Добро пожаловать во Фронтир, командир, — произнёс он с почти отеческой теплотой. — Кажется, наше путешествие только начинается. И, судя по всему, начинается оно с пелёнок.

Я посмотрел на застывший таймер, намертво заклинивший на зловещей цифре тринадцать, затем на безмятежно посапывающего младенца на руках у Ники, затем на всё ещё виноватую Зею — и в очередной раз твёрдо решил, что впредь буду доверять собственной интуиции значительно больше, нежели бравурным докладам разведки.

Интуиция же, как назло, в данный момент помалкивала. А это, за долгие годы совместной работы я успел усвоить, всегда самый скверный признак из всех возможных.

В которой ядерные торпеды предпочитают самоубийство нападению, Кеша оплакивает несостоявшиеся барыши, экипаж в очередной раз бросает боевой пост ради семейного консилиума, а невинная выдумка о непорочном зачатии наталкивается на яростное сопротивление со стороны той единственной участницы событий, которая, как выясняется, вообще никогда не была беременна.

— Не появятся, — внезапно раздался голос Изи, разом прервав повисшую в рубке неловкую тишину, в которой ещё продолжали клубиться отголоски Зеиной панической волны. А затем, словно спохватившись, что фраза вышла излишне лаконичной для человека его комплекции и звания, поспешил подтвердить собственные слова с той обстоятельностью, с какой обычно повторяют диагноз пациенту, слишком ошарашенному, чтобы услышать его с первого раза: — Точно не появятся.

Признаюсь, я не сразу сообразил, о чём вообще идёт речь. Более того, в первое мгновение грешным делом заподозрил, что Зеин ментальный удар подействовал на нашего генерала значительно разрушительнее, нежели на остальных присутствующих, и виной тому — уже изрядно подорванное двухнедельным беспробудным пьянством здоровье, каковое пьянство, как выяснилось только сейчас, благополучно стартовало сразу по нашему героическому возвращению на Землю и продолжалось безо всякого перерыва вплоть до того самого непредусмотренного и совершенно не запланированного отбытия на Фронтир, устроенного нам общими усилиями Ники и мироздания. И речь, соответственно, идёт о чёртиках, розовых слониках или, на худой конец, белочках — тех самых неизбежных спутниках подобного времяпровождения, о которых так любят упоминать люди, ни разу в жизни не притрагивавшиеся к спиртному, зато прекрасно осведомлённые о его пагубных последствиях из бульварной литературы.

С другой стороны, тут же возразил я сам себе, что такое две недели непрерывного возлияния для боевого генерала, прошедшего огонь, воду и Терру? Пыль на его парадных сапогах, не более того. Тем более что парадная форма космических сил ООН, которыми в своё время командовал генерал Рабинович, ношения этих самых сапог, помнится, не предусматривала вовсе — предпочитая нечто более футуристичное, вроде обтягивающих комбинезонов с подсветкой, в которых, на мой сугубо личный вкус, боевой генерал больше смахивал на участника карнавального шествия, чем на грозу инопланетных агрессоров. К сожалению, развить эту в высшей степени перспективную мысль мне так и не удалось, поскольку Изя тут же уточнил, что именно он имел в виду, избавив меня тем самым от дальнейших упражнений в области сравнительного анализа парадной обуви разных родов войск.

Оказывается, речь шла вовсе не о белочках, а о судьбе будущих, гипотетических опекунов нашего нежданного пассажира. Тех самых, что, по логике вещей, рано или поздно должны были явиться за своим утраченным сокровищем — и явиться, по моему собственному прогнозу, озвученному минутой раньше, отнюдь не с цветами и словами благодарности. Так вот, никто не появится. Появляться попросту будет неоткуда. От той самой аномалии, из которой Зея с присущей ей монструозной непосредственностью извлекла младенца, в самом скором времени не останется даже обломков, годных на сувениры.