Подтверждением этих слов послужило то, что двенадцать ядерных боеголовок, до сих пор покорно висевших в пространстве неподвижными истуканами, внезапно вновь обрели способность к упорядоченному перемещению. Правда, к нашему счастью и к вящему изумлению всех присутствующих, вместо того чтобы возобновить прерванную атаку на Везунчика, они дружно, будто по единой команде, выполнили классический морской манёвр, известный ещё со времён легендарного сражения одноглазого английского адмирала Нельсона с испанской армадой — манёвр, именуемый в военно-морских кругах «Всё вдруг». Я, признаться, тут же мысленно отметил, что одноглазый адмирал бил всё-таки французов при Трафальгаре, а испанскую армаду четырьмя столетиями ранее топили совсем другие люди и совсем другим способом, но вслух озвучивать эту историческую придирку не рискнул — Изя, доведись ему уличить меня в дотошном занудстве, немедленно припомнил бы мне всю совокупность моих собственных ляпов, а их за время путешествия накопилось предостаточно.
Так или иначе, все двенадцать цилиндров синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов и, стремительно набирая ускорение, единой стаей ринулись прочь от нас — в сторону той самой безбрежной свалки космического мусора, где, если верить сведениям, полученным нами от небезызвестного господина Пу, притаился легендарный корабль Предтечей. Достигнув цели, ракеты одномоментно взорвались, продемонстрировав при этом полнейшую несостоятельность сканирующих устройств Везунчика, которые, судя по показаниям, попросту отказались признавать увиденное за нечто осмысленное.
На классический ядерный взрыв это было похоже меньше всего. Гораздо больше происходящее напоминало возникновение миниатюрной Чёрной дыры в локальной области пространства — аномалия полыхнула характерным перламутровым переливом, точь-в-точь таким же, каким недавно светилась радужная плёнка на корпусах самих ракет, а затем принялась жадно всасывать в себя всю окружающую материю: обломки, пыль, случайные ледяные глыбы, дрейфующие остатки чьих-то давно позабытых кораблекрушений. К счастью, нас самих эта прожорливая воронка не коснулась ни малейшим краешком, будто вокруг Везунчика была прочерчена невидимая граница, за которую аномалии заходить строжайше не рекомендовалось. А затем, насытившись, Чёрная дыра попросту схлопнулась, оставив перед нашими глазами панораму чистого, незамутнённого космоса — как будто всей этой драмы никогда и не бывало.
Я невольно поймал себя на мысли, что зрелище это, при всей его смертоносной красоте, оставляет после себя куда больше вопросов, нежели ответов. Если координаты, любезно подброшенные нам небезызвестным господином Пу, действительно вели к обломкам легендарного корабля Предтечей — а в этом, помнится, у нас с самого начала были все основания усомниться, учитывая общую репутацию нашего доброжелателя, — то не означает ли только что случившееся, что кто-то, причём кто-то весьма могущественный и явно не расположенный к сантиментам, только что избавился разом и от улик, и от свидетелей, и, чего доброго, от самого корабля? А если наш нежданный пассажир в лёгкой распашонке имеет к этому кораблю самое непосредственное отношение — вопрос, каким образом четырёхмесячный младенец умудрился оказаться в подобном месте, приобретал уже не праздный, а самый что ни на есть шкурный интерес. Причём касался этот интерес в первую очередь моей собственной шкуры, что, признаться, всегда придаёт вопросам особую остроту.
Первым на произошедший выкрутас мироздания отреагировал Кеша. Его ментальный вопль, донёсшийся до всех присутствующих в рубке одновременно, был преисполнен неподдельного, самого искреннего отчаяния истинного торговца, лишившегося без пяти минут заключённой сделки: «А как же наши барыши⁈ Куда всё подевалось⁈ На чём мы теперь будем зарабатывать⁈»
Похоже, абсурдность происходящего в этот самый момент достигла своего полного, законченного и абсолютного апофеоза. Впрочем, как ни странно, планка абсурда тут же скромно вернулась на вполне привычный, приемлемый уровень — тот самый, что полностью соответствовал моему давнему и хорошо выстраданному убеждению: а чего, собственно, ещё можно ожидать от этого разношёрстного сборища неадекватов, волей случая оказавшихся под моим командованием?
— Зея исключается, — тут же счёл нужным уточнить я вслух, не желая, чтобы моя ироничная сентенция задела единственного члена команды, чья душевная организация и без того трещала по швам от пережитого.
В ответ меня накрыла тихая, едва уловимая волна благодарности, густо приправленная не проходящим чувством растерянности. Похоже, моя подруга до сих пор так и не пришла в себя после спонтанной панической атаки, спровоцированной внезапным появлением младенца у неё в руках, и сейчас более всего напоминала человека, разбуженного посреди ночи пожарной тревогой, а затем узнавшего, что тревога была учебной, но сердце всё равно колотится, как бешеное.
Причиной же окончательного и бесповоротного возвращения всей честной компании с небес высокой космологии на грешную землю — точнее, на грешную палубу боевого крейсера — послужил самый прозаический из всех возможных звуков: детский плач, тут же поддержанный возмущённым воплем Ники, адресованным решительно всем присутствующим сразу:
— Кто-нибудь принесёт мне, наконец, бутылочку молока и соску, или мне самой бегать по всему кораблю⁈
На фоне этого требования всяческие космологические катаклизмы, неправильные Чёрные дыры и таинственные корабли Предтечей моментально низверглись в разряд второстепенных, малозначительных помех — досадных, но вполне терпимых, вроде пробки на дороге по пути к действительно важному делу.
Как ни удивительно, но первым на призыв Ники отреагировал вовсе не я, облечённый всей полнотой командирской власти, и даже не хлопотливый Гоги, а невозмутимый Кеито. Он резко, без единого слова, развернулся и стремительно, будто спринтер на старте олимпийской дистанции, выскочил из рубки. А буквально десять секунд спустя вернулся, неся в руках бутылочку тёплого молока, увенчанную самой настоящей соской — предмет, повергший в состояние немого изумления решительно всех присутствующих, за одним-единственным исключением. Ника приняла бутылочку как нечто само собой разумеющееся, немедленно принявшись тыкать соской в требовательно причмокивающий младенческий ротик, попутно бормоча нечто умилительно-бессмысленное на том особом воркующем диалекте, который, судя по всему, передаётся представительницам женского пола на подкорковом уровне вне зависимости от жизненного опыта.
Лично я был потрясён до глубины души. Мне и в голову прежде не приходило, что скромные возможности пищеблока Везунчика способны реализовать настолько экзотичный запрос в рекордные десять секунд. Взял себе на заметку непременно расспросить Кеито, каким именно волшебством ему удалось добиться подобного результата, и нельзя ли будет в самом ближайшем будущем перевести и меня лично на диету, состоящую преимущественно из авокадо, трюфелей и настоящего гусиного фуа-гра, поскольку до сих пор рацион экипажа скромно ограничивался в лучшем случае лапшой быстрого приготовления с соевым соусом да кусочком мяса подозрительного происхождения и ещё более подозрительной консистенции. При этом Гоги, добровольно взваливший на свои плечи почётную обязанность интенданта, отвечающего за снабжение, периодически с трагическим видом заявлял, что в силу ограниченности бортовых ресурсов в скором времени и на эту более чем скромную роскошь рассчитывать не придётся.
Именно Кеито и предложил всем скопом переместиться в кают-компанию, покинув рубку — с тем чтобы в более комфортной, располагающей к вдумчивому анализу обстановке обсудить сложившуюся ситуацию и сообща принять решение касательно дальнейшей стратегии.
Предложение показалось мне в целом разумным — во всяком случае, в той его части, что касалась непосредственно обсуждения. Что же до принятия некоей коллективной, демократическим путём выработанной стратегии, то настолько глубоко идеями народовластия я проникнуться пока не успел и при малейшей необходимости готов был незамедлительно продемонстрировать всему честному коллективу свою неизменную приверженность принципу единоначалия — с собственной персоной, разумеется, во главе.
