Что до господина Пу, одног из пяти боссов мафии, представленных на Орбитальной Станции, то тут дело обстояло значительно проще и от этого не менее обидно. Именно этот респектабельный маклер, торгующий навигационными координатами и прочими услугами сомнительной законности прямо на пересадочной станции Фронтира, обеспечил нам тот самый прыжковый коридор, который — вместо благополучного визита в благополучные Центральные Миры — доставил «Везунчик» прямиком в окрестности аномалии, кишащей ровно теми артефактами Предтечей, каталогизацией которых сейчас с упоением занимался Кеито. Совпадение, разумеется, могло быть чистой случайностью. Вот только за тридцать с лишним лет в большом бизнесе я твёрдо усвоил: чистых случайностей на свете значительно меньше, чем принято думать, а уж если случайность приносит конкретному маклеру конкретную выгоду — самое время нанести этому маклеру визит вежливости.

Прежде чем я успел высказать своё полное — и, чего уж скрывать, весьма горячее — согласие с этим планом, а Зея и вовсе засветилась таким неприкрытым ментальным удовольствием, что перспектива хорошей драки, судя по всему, прельщала её на порядок сильнее перспективы провести вечер в одном помещении с младенцем, в разговор вмешался Кеито.

— А я вот думаю, что Ника совершенно права, — произнёс он своим неизменно ровным, лишённым эмоциональной окраски голосом учёного, зачитывающего результаты многолетнего исследования. — Ребёнка нужно просто любить, заботиться о нём и правильно воспитывать. И тогда всё будет в порядке. Я не верю, что Предтечи поместили в стазис некие подобия биологических бомб, устройства с единственной целью причинить максимальные неприятности даже не своим прямым потомкам, а тем, кто придёт значительно позже. Полагаю, что они пытались спасти своих детей. А все эти катаклизмы, которыми нас так усердно пугают, — не более чем встроенный механизм наказания по отношению к тем, кто намеренно причиняет ребёнку вред. Достаточно просто любить его, учить и заботиться должным образом, как о родном, — и всё разрешится наилучшим образом.

— Это что же получается, — тут же взвился Изя, до того момента предпочитавший хранить многозначительное молчание, разглядывая обзорный экран с видом человека, глубоко разочарованного качеством местных созвездий. — Если этот пи@дюк, когда ему стукнет тринадцать, закурит у меня за спиной, и я, как всякий уважающий себя генерал, отхожу его ремнём в чисто воспитательных целях, то на Землю немедленно обрушится Апокалипсис? Может, тогда сразу составим список запрещённых педагогических приёмов, чтобы случайно не спровоцировать конец света раньше срока?

— А разве евреи вообще бьют своих детей? — искренне удивился Гоги, оторвавшись на секунду от созерцания собственного торгового браслета, на котором, подозреваю, он в этот самый момент прикидывал курс конвертации будущих очков лояльности в твёрдую валюту. — Я всегда был уверен, что у вас в ходу более изощрённые методы — заставить ребёнка часами играть на скрипке, например. Мне рассказывали, что это действует куда эффективнее ремня.

— Ну, если речь идёт о конкретно взятой еврейской семье, то вопрос этот довольно неоднозначный, — уклончиво, но с достоинством истинного дипломата ответил Изя, явно не желая развивать скользкую тему национальных традиций воспитания в присутствии живого воплощения потенциального конца света.

Спор о сравнительных достоинствах ремня и скрипки грозил затянуться на неопределённое время — Гоги уже открыл было рот, чтобы поинтересоваться, а не эффективнее ли будет комбинировать оба метода одновременно, для достижения, так сказать, синергетического эффекта, — но тут возник ещё один немаловажный вопрос, — прервал их продуктивную дискуссию Кеито, поднимая указательный палец с той педантичной торжественностью, с какой профессор объявляет о переходе к следующему пункту лекции. — Ника назвала ребёнка Радиком. Я полностью разделяю мнение, что у младенца непременно должно быть имя — с этим не поспоришь. Вот только «Радик», при всём уважении к Нике и её материнским чувствам, совершенно ему не подходит. Я полагаю, что правильнее и, если можно так выразиться, гармоничнее будет окрестить его Никомурой. Согласитесь, в этом имени слышится и дань уважения будущей матери, и определённый, вполне заслуженный вклад восточной педагогической традиции, куда более выверенной, нежели ремень уважаемого Изи или скрипка ещё более уважаемых предков Изи.

Повисла пауза — та самая, звенящая, что обычно предшествует не философской дискуссии, а полноценному боестолкновению местного разлива. Я успел заметить, как у Ники — очень медленно, будто нехотя, но абсолютно неотвратимо — начали белеть костяшки пальцев, сжимающих спинку колыбели. Джон предусмотрительно отступил на полшага в сторону обзорного экрана, явно припомнив в этот самый момент, что профессиональные агенты умеют не только ориентироваться в критических ситуациях, но и вовремя из них ретироваться. Изя, судя по загоревшемуся в глазах хищному огоньку, всерьёз рассматривал происходящее как долгожданную возможность размяться после двух недель вынужденного безделья на борту. А Зея издала короткий, утробный звук, природу которого я затруднился бы описать иначе, чем предвкушением.

И тут такое началось…

В которой выясняется, что взрослые разумные существа способны довести спор об имени младенца до состояния полноценного дипломатического кризиса; демократия торжествует в самом неожиданном составе избирателей.

И тут такое началось.

Зея, до этой секунды хранившая молчание с видом существа, которому происходящее интересно исключительно с академической точки зрения, вдруг издала короткий утробный звук — не рык, не ворчание, а нечто среднее, — и произнесла одно-единственное слово:

— Атлант.

В кают-компании наступила та особенная тишина, которая наступает не потому, что сказать больше нечего, а потому, что никто не ожидал услышать это конкретно от этого конкретно существа. Изя замер с открытым ртом, так и не успев довести до конца свою пламенную речь про генеральскую педагогику. Кеито моргнул. Даже Кеша, судя по волне мысленного изумления, прокатившейся у меня в голове с отчётливым привкусом «а осёл-то не при делах», выпал из образа невозмутимого коммерсанта секунды на три.

— Прости, что? — переспросила Ника, чьи костяшки на спинке колыбели так и не спешили розоветь обратно.

— Атлант, — с достоинством повторила Зея, будто это было самой естественной вещью на свете. — Тот, кто держит небо на плечах. У ребёнка на плечах — целая вселенная, судя по тому, что от него ждут все, кто хоть немного разбирается в вопросе. Имя должно соответствовать грузу.

Признаться, я и сам почувствовал лёгкий укол чего-то среднего между удивлением и уважением. За два месяца знакомства Зея ни разу не претендовала на право давать имена людям — существо, поглотившее аватар бога войны, обычно предпочитало более практичные темы, вроде того, сколько десятников городской стражи поместится в один присест. А тут вдруг метафора, да ещё какая складная. Впрочем, ход мыслей у неё, судя по всему, был устроен так же непредсказуемо, как и её эмпатия, — то молчит неделями, то выдаёт формулировку, достойную неплохого философа.

— Атлант — это, между прочим, идея, — задумчиво протянул Гоги, оторвавшись наконец от торгового браслета. — Звучит солидно. Респектабельно. Такое имя хорошо смотрится на визитке будущего влиятельного разумного. Правда, я бы предложил Соломона. Царь, мудрец, а главное — ассоциируется одновременно с богатством и справедливостью. Универсальный бренд, я вам скажу. Под таким именем ребёнку в будущем ни один банк не откажет в кредите — сама фамилия будет работать как залог репутации.

— При всём уважении, — вклинился Изя, окончательно опомнившись от секундного замешательства, — предлагать младенцу имя царя, прославившегося тем, что не мог поделить одну женщину между семьюстами жёнами, довольно странная педагогическая стратегия. Я, с вашего позволения, предложу Александра. Полководец, объединивший половину известного мира ещё до тридцати лет. К тому же практика показывает: величие настигает избранных ещё в колыбели. Чем раньше начать формировать соответствующие амбиции — тем лучше результат.