— Насколько я помню курс древней истории, — не удержался я, — Александр Македонский закончил не лучшим образом, а половина завоёванного распалась ещё при его жизни. Не самый обнадёживающий прецедент для младенца, у которого, если верить Джону, и без того на руках четыре всадника Апокалипсиса вместо погремушки.
Изя посмотрел на меня с видом человека, чью гениальную стратегическую идею только что подвергли неуместной критике неспециалиста, но спорить не стал — видимо, решил приберечь силы для следующего раунда.
Мыслеречь Кеши прозвучала у меня в голове со своей фирменной интонацией — сухой, деловитой, с лёгким налётом снисходительности, которую способен себе позволить разве что бог, временно застрявший в теле осла:
«Раз уж все тут упражняются в исторических параллелях, позволю себе тоже высказаться. Гермес. Бог торговли, покровитель путешественников, посланник между мирами, и вообще, знаете ли, весьма приличный малый — насколько я успел с ним пересечься по общим профессиональным вопросам ещё в те времена, когда торговые пантеоны котировались чуть выше нынешнего. Учитывая, что этот ребёнок способен, судя по всему, договориться с технологией любого уровня без единого слова, — имя вполне уместное. К тому же короткое, легко произносится на большинстве известных языков и, что немаловажно, не занято никем из ныне действующих богов моего профиля. Проверил специально».
— Осёл предлагает назвать ребёнка в честь другого бога, — резюмировал Джон с той бесстрастной интонацией, с какой он обычно зачитывал сводки о надвигающихся катастрофах. — Полагаю, следующим будет предложение выбрать имя жребием, гороскопом или голосованием станционного парламента, которого, к слову, на «Перекрёстке-Тэта» не существует в принципе. Предлагаю подойти к вопросу процедурно. У нас есть шесть кандидатур. Давайте зафиксируем критерии отбора и проведём ранжирование по объективным параметрам — благозвучность, культурная нейтральность, отсутствие негативных исторических коннотаций…
— Джон, — вздохнула Ника с той характерной смесью усталости и ярости, которая появлялась у неё всякий раз, когда разговор грозил превратиться в заседание постоянного комитета, — мы выбираем имя ребёнку, а не утверждаем логотип корпорации. Радик. Просто Радик. Коротко, тепло, по-семейному. И вообще, я, между прочим, единственная из присутствующих, кто носил этого ребёнка не только теоретически, но и вполне физически, сколько бы он там ни весил в момент обнаружения. У меня, если хотите знать, есть определённые материнские права первенства.
— Я всё же настаиваю на Никомуре, — упрямо повторил Кеито тем ровным голосом человека науки, который давно смирился с тем, что его аргументы никого не убеждают, но продолжает их приводить из принципа. — Это компромисс между уважением к Нике и требованиями восточной педагогической традиции. Впрочем… — он замялся, и по лицу его на секунду пробежала тень чего-то похожего на неуверенность, — готов рассмотреть альтернативы, если найдётся вариант объективно лучше.
Я слушал всё это, откинувшись на спинку кресла, и мысленно прикидывал, во что вообще превратилась моя жизнь за последние два месяца. Некогда я руководил советом директоров, где на кону стояли контракты на сотни миллионов, а обсуждение растягивалось максимум на сорок минут, потому что время — деньги, а лишние сорок минут — упущенная прибыль. Теперь я сидел в кают-компании звездолёта, слушая, как бывший десантник, бухгалтер в теле осла, монах-затворник от науки и существо, способное съесть аватар бога войны на завтрак, на полном серьёзе спорят о том, стоит ли называть потенциально самое могущественное существо во Вселенной в честь древнегреческого титана, царя-многожёнца, несостоявшегося мирового завоевателя или коллеги по торговому цеху. И самое неприятное заключалось в том, что каждый из них говорил абсолютно серьёзно. Ни капли иронии. Ни намёка на то, что ситуация сама по себе — законченный анекдот, который бы неплохо смотрелся в разделе курьёзов какого-нибудь делового издания под заголовком «Совет директоров звездолёта тратит два часа на вопрос детского имени, пока где-то там, возможно, разгорается Апокалипсис».
Балаган этот, признаться, начинал меня утомлять с той же скоростью, с какой утомляют переговоры с партнёром, у которого семь заместителей и ни одного человека, уполномоченного подписать хоть что-нибудь без согласования наверх.
— Так, — сказал я, поднимая руку в жесте, который на любом совете директоров означал бы «переходим к голосованию», а здесь означал скорее «заткнитесь все одновременно, я устал». — У меня есть предложение. Демократическое. Против которого, готов спорить, никто из присутствующих не найдёт разумных возражений.
— Излагай, — коротко бросил Изя, всё ещё немного обиженный на историческую справедливость в отношении своего кандидата.
— Спросим самого ребёнка.
Пауза, наступившая вслед за этими словами, была настолько плотной, что её, кажется, можно было бы использовать вместо теплоизоляции для внешней обшивки. Первой не выдержала Ника.
— Сван, он младенец. Он даже сидеть ещё не умеет.
— Дорогая моя, — ответил я максимально спокойным тоном, каким обычно отклонял неудачные предложения на переговорах, — этот младенец успел вызвать необъяснимые аномалии сразу в нескольких технологических системах Старших Рас, судя по извлечённым из головы адмирала воспоминаниям. Он воздействует на артефакты, которые сводят с ума целые исследовательские институты. Вы всерьёз считаете, что существо подобного калибра неспособно донести до нас простейшее «да» или «нет» на вопрос о собственном имени? Я, конечно, не специалист по младенцам Предтечей — у меня, знаете ли, и с обычными-то земными опыт весьма ограниченный, — но что-то мне подсказывает: недооценивать эту кроху так же неразумно, как недооценивать акулу только потому, что она пока плавает в маленьком аквариуме.
Джон посмотрел на меня с тем выражением, какое появляется у человека, который только что услышал план, звучащий как безумие, но при этом подозрительно логичный. Гоги пожал плечами с видом коммерсанта, готового попробовать любую стратегию, если она бесплатна и не требует предоплаты. Изя хмыкнул — не то одобрительно, не то скептически. А Кеша разразился волной мысленного веселья настолько яркой, что у меня на секунду зазвенело в голове: «А что, дельная мысль. По крайней мере, никто не сможет обвинить процедуру в предвзятости».
Только Ника продолжала смотреть на меня с подозрением человека, заранее уверенного, что затея провалится не в её пользу.
Я поднялся с кресла и подошёл к колыбели. Признаться, за прошедшие дни я старательно избегал этого — держался на почтительном расстоянии, предоставляя младенцу заниматься своими делами, а себе — своими, куда более взрослыми и понятными. Теперь же, вплотную приблизившись к резному деревянному борту, я впервые как следует рассмотрел то, ради чего половина известной Вселенной, если верить словам адмирала, готова была пойти на любые крайности.
Ребёнок. Обычный, если можно так выразиться, младенец — розовые щёки, редкие светлые волосы, крохотные кулачки, время от времени сжимающиеся в подобие протеста против несовершенства окружающего мира. Ничего в его внешности не намекало на четырёх всадников Апокалипсиса, на технологии Предтечей, на историю, способную перевернуть представления добрых десятков цивилизаций о собственном месте во Вселенной. Просто ребёнок. Просто чей-то ребёнок, брошенный кем-то в стазисе на неизвестно сколько тысячелетий — и, судя по всему, брошенный не от хорошей жизни, а в отчаянной попытке спасти. Мысль эта, надо признать, зацепила меня сильнее, чем я готов был показать окружающим. Впрочем, я быстро одёрнул себя — сантименты хороши на досуге, а не в разгар делового совещания.
— Ну, — сказал я, наклонившись к колыбели с интонацией, какой обычно открывал переговоры с особо капризным клиентом, — тебе нравится имя Радик?
Ответ последовал незамедлительно и был лишён какой бы то ни было двусмысленности. Младенец наморщился, набрал в лёгкие воздуха и выдал такой возмущённый вопль, что Кеша дёрнул ушами даже мысленно, а Джон непроизвольно потянулся рукой к уху, будто ожидал звукового удара.
