В результате Кеша вошёл в зал заседаний. Гоги тоже вошёл. Совещание, судя по всему, прошло в несколько нестандартном составе, хотя мэр впоследствии характеризовал его исключительно как «продуктивное» и «в рабочей атмосфере».

Дело в том, что за время нашего отсутствия — отсутствия затяжного, сопровождавшегося событиями, которые официальная пресса деликатно именовала «беспрецедентными», а неофициальная просто называла апокалипсисом, — политические противники Гоги не дремали. Они занимались тем, чем занимаются политики во все времена: собирали коалиции, строили интриги, шептались по углам и в конечном счёте воспользовались отсутствием легитимного главы муниципального образования для того, чтобы это самое отсутствие легализовать в виде временного отстранения от должности. Ничего личного, просто политика.

Так что Гоги Квартарадзе возвращался не просто домой, но в окопы — с ослом на фланге и репутацией человека, который дружил с инопланетянами и при этом умудрился сохранить все зубы, что само по себе уже являлось аргументом в определённых кругах.

Ника, нимфа по классу и истеричка по призванию, предалась тому, к чему и была приспособлена природой и богиней кармой в равной степени, — разгулу. Вечеринки, ночные клубы, встречи с приятелями. Здесь, впрочем, надо сделать важную оговорку. Её ровесники — те, с кем она дружила до нашего отбытия, — за прошедшие два месяца постарели ровно на два месяца, не больше. Никакого значительного разрыва. Никаких повзрослевших за несколько лет приятелей, никакой мелодрамы о несовпавших временных потоках. Мы отсутствовали примерно столько, сколько длится летний отпуск, — и с этой точки зрения всё выглядело совершенно нормально. Только сама Ника, благодаря омоложению, вернулась именно того возраста, в котором всё это выглядит уместно. Возможно, я несправедлив. Возможно, за этим демонстративным весельем скрывалось нечто более сложное — тот же самый разрыв между пережитым и необходимостью делать вид, что всё в порядке. Но я предпочитал не заглядывать в душу Ники без приглашения, поскольку что там внутри — это, по моим предположениям, примерно то же самое, что снаружи, только в два раза громче.

Я остался с Зеной.

Я намеренно называю её так — Зеной, — хотя в команде привыкли говорить «Буся». И здесь необходима честность, потому что история этого существа сложнее, чем кажется с первого взгляда.

Буся — это не зверолюд. Вернее, была не зверолюд. Она была монстром. Землеройкой обыкновенной — именно так значилось в интерфейсе Терры, в той строке, где у разумных существ написана раса. Землеройка обыкновенная: массивное тело бронированного броненосца, увеличенного в несколько десятков раз, мощные передние лапы формой и размером напоминающие экскаваторные ковши, хитрая мордочка с подвижным принюхивающимся носиком — один в один земной ёжик, если бы ёжики вырастали до размеров танка и питались семиметровыми червями. Монстр. Не зверолюд, не разумная раса — именно монстр, классифицированный интерфейсом соответствующим образом, с уровнями и умениями, из которых главными были «Кожа тролля» второго уровня и «Трансляция эмоций», прокачавшаяся впоследствии до третьего. Плюс «Гнездо всегда рядом» — об этом ниже.

Буся пришла сама. В ту первую ночь на Терре, когда пустошь ожила и орды тварей хлынули из внезапно выросших джунглей, среди всего этого хаоса появилась она — большой валун, который оказался не валуном. Интерфейс окрасил её в нейтральный серый, означавший отсутствие угрозы, — единственный монстр за ту ночь, который не желал нас есть. Она просто пришла, позволила Нике висеть у себя на шее и жаловаться на судьбу, приняла имя и осталась.

Потом появилась возможность получить тело. Выбранное по описанию персонажа по имени Зена из фэнтезийного произведения, которое воплощало авторские представления о совершенной женщине. Буся выбрала это тело по собственному желанию. Подозреваю, что Буся, воспользовавшись своими эмпатическими способностями, извлекла из памяти членов моей команды образ Принцессы варваров и стала Зеной — в той мере, в которой монстр с Терры вообще может стать кем-то иным, приняв чужую форму.

Надо сказать, что результат получился убедительным. Члены команды — те, что имели на этот счёт определённые биологические предпосылки, — смотрели на Бусю с нескрываемым интересом, и я прекрасно читал в их взглядах те самые матримониальные намёки, которые они почему-то адресовали мне, а не себе, видимо полагая, что раз уж я занимаю должность командира, то вся ответственность, включая личную, должна быть сосредоточена в одних руках.

Я намёков не принимал. И дело было не в отсутствии должной эстетической чувствительности, поскольку Буся действительно была красива той особенной красотой, в которой угадывается что-то нечеловеческое — не в смысле уродства, а в смысле избыточного совершенства, которое бывает только у существ, создававших это тело по памяти и фантазии, а не по законам случайной генетики. Дело было в другом. Я помнил, кем Буся являлась на самом деле. Помнил монстра с Терры. Помнил Землеройку с её экскаваторными ковшами и философски-умиротворённым взглядом существа, только что сожравшего семиметрового червя. Помнил ту искреннюю привязанность, которая не имела никакого отношения к тому, что обычно предполагают люди, видя красивую женщину рядом с мужчиной. Видеть в Бусе свою вторую половину при всём желании у меня не получалось. Слишком хорошо я знал, что за этой красивой оболочкой живёт нечто принципиально иное.

Впрочем, у этого замечательного существа имелся один нюанс, о котором я думал время от времени с той смесью иронии и философского смирения, которая приходит к людям, повидавшим достаточно. Тело Зены явно тяготело к определённому типу привязанностей — Буся унаследовала это вместе с формой, вместе с красотой, вместе со всем остальным, что было заложено в описании этого персонажа. Не то чтобы это было написано у неё на лбу, но человек, умеющий наблюдать, делал соответствующие выводы достаточно быстро. Я наблюдал и делал.

Интерес Зены к Нике носил характер, который Кеито — со своей многолетней безответной любовью к нимфе — явно не учитывал в своих расчётах. Кеито смотрел на Нику как мужчина, воспитанный в традиции терпеливого ожидания; он привык к конкуренции определённого рода и умел в ней существовать. Но Зена выходила за рамки этой привычной схемы. Она была конкуренткой совсем иного толка — из тех, которых поначалу не принимают всерьёз именно потому, что они не вписываются в стандартное представление о соперниках. И когда Кеито наконец осознает, что на поле вышел игрок, которого он не ждал и к которому не готовился, будет уже поздно корректировать стратегию. Жизнь, как я давно заметил, неизменно подбрасывает новых участников в ту игру, в которой ты уже успел привыкнуть к составу.

Зато Буся делала восхитительный массаж. Это я обнаружил на третий день нашего совместного существования на Земле, когда накопленная усталость, годами копившаяся в костях и мышцах, наконец позволила себе выйти наружу в полной мере, и я провалился в кресло с ощущением, что ближайшие несколько дней мне не подняться. Буся, видимо, уловила это своей эмпатией, потому что без лишних слов, которые она вообще использовала экономно, устроилась сзади и занялась спиной. Через полчаса я был готов написать торжественную оду человеческим рукам как высшей форме существования материи. Через час — поставить Бусе памятник при жизни. С тех пор она окончательно переместилась в категорию людей, которые мне нужны, что при моём специфическом отношении к людям вообще было знаком высшего доверия.

Мы вернулись молодыми.

Я, Изя Рабинович, Джон Смит, Кеито Онозаки — члены того, что я про себя называл базовой командой, те люди, которые прошли весь путь от первого дня в Отстойнике до финальной точки в Мире Апокалипсиса, — получили новые тела. Молодые. Крепкие. Функциональные. Тела, которым было от тридцати до сорока, что в нашем случае означало прибавку от тридцати до восьмидесяти лет к тому, что каждый из нас имел при отбытии. Изя снова был похож на сорокалетнего мужчину в расцвете сил — не на того молодого Шварца, которым он стал сразу по прибытии на Терру, но достаточно молодого, чтобы смотреть в зеркало с искренним одобрением. Кеито напоминал вечного студента, из тех японцев, которые умудряются выглядеть двадцатипятилетними до пятидесяти, а потом внезапно превращаются в стариков за одно лето. Джон смеялся больше обычного, что при его темпераменте означало почти непрерывный хохот. Я списывал это на гормональный фон нового тела, хотя не исключал, что просто Джону наконец-то стало по-настоящему хорошо.