Меня же к стандартному бонусу молодости прилагался ещё один подарок, который я ценил несравнимо выше. Синдром Онозаки-Шольца исчез. Та самая болезнь, которую врачи деликатно называли «неизлечимой», которая забирала у меня нюх — и это был не метафорический нюх, а самый буквальный, химический, — а потом обещала забрать всё остальное постепенно и без возможности апелляции. Болезни больше не было. Я это знал ещё в первые минуты, когда обнаружил, что прекрасно чувствую запах орхидеи, беспечно вставленной Никой в волосы, — Shenzhen Nongke, безумно дорогой, существующей в считанных экземплярах, с ароматом, который я когда-то думал, что больше никогда не почувствую. Почувствовал. И это было важнее всего остального. Важнее молодости, важнее победы, важнее космического корабля на орбите. Важнее, пожалуй, даже человечества, хотя это последнее соображение я предпочитал держать при себе.

Единственное, чего у нас не было, — это навыков.

Все те умения, что были получены в Отстойнике и на Свалке, всё то, что складывалось по крупицам через боль, кровь, идиотские ситуации и случайные озарения, — всё это ушло вместе с теми мирами, в которых было нажито. Никакого телекинеза. Никакого Паладина. Никакого масштабируемого оружия. Никакой Ясности Мышления, которую я успел полюбить той особенной любовью, которую испытывают к инструментам, ставшим частью тебя. Я снова был обычным человеком с обычными человеческими возможностями, то есть практически без возможностей, если сравнивать с тем, каким я был ещё несколько недель назад по субъективному ощущению.

Ночью мне привиделся ИИ. К-восемьсот семьдесят пятый. Тот самый, что сопровождал нас на всём пути и чьё присутствие ощущалось всегда — фоновым гудением системы, которая одновременно является и тюрьмой, и проводником, и судьёй. Он не пришёл во сне как образ, он был просто там — в той серой зоне между сном и бодрствованием, где мысли ещё не оформились, но уже есть. И он говорил. Точнее — объяснял, с той педантичной обстоятельностью, которая свойственна существам, лишённым эмоций и потому не умеющим выбирать, когда именно сказать неприятную правду.

Суть объяснения сводилась к следующему. Все навыки, которыми мы обладали в Отстойнике и на Свалке, были возможны исключительно в виртуальном пространстве. Не в материальном. Это не жестокость, это физика. Та же сила Паладина, которой Изя Рабинович разгонял врагов волнами, буквально разрывала бы человеческие мышцы, привязанные к человеческим костям. Масштабируемое оружие — нонсенс в мире, где действует закон сохранения материи. Откуда берётся масса, если нож превращается в меч? В виртуальной среде это работало по правилам виртуальной среды. В реальном мире правила другие. Вот так. Просто. Без извинений.

Я выслушал всё это со сдержанным скептицизмом.

Дело в том, что я не верил К-восемьсот семьдесят пятому. Не полностью, во всяком случае. Логика у него была безупречная, аргументы убедительные, и в другой ситуации я бы, пожалуй, принял объяснение и отправился жить дальше. Но я видел Кешу. Ослиный Рёв пятого уровня никуда не делся — это было совершенно очевидно для любого, кто оказывался рядом в момент, когда аватар бога Торговли решал применить своё фирменное умение. Стёкла дрожали. Люди теряли ориентацию. Одна соседская кошка с тех пор, кажется, уже не вполне адекватна, хотя, конечно, это можно списать на врождённые особенности. Кеша явно сохранил свои навыки в полном объёме. И Буся — вот ещё один контраргумент — по-прежнему транслировала эмоции с той пугающей точностью, что превращала её присутствие рядом в нечто среднее между общением с психотерапевтом и воздействием мощного успокоительного.

А «Гнездо всегда рядом» — вот что меня занимало отдельно. Это умение Буси сохранилось, и она сообщила мне об этом именно так, как умеет только она: не словами, а волной спокойного и тихого «да», накрывшей меня однажды вечером, когда я думал о возможных запасных вариантах. Она не объясняла и не уточняла — просто дала понять, что если понадобится, умение работает. В теории это означало возможность вернуться на Терру. Или даже дальше — к Кроносу, на сто миллионов лет назад, к тому, с чего всё начиналось. Я подержал эту мысль в голове, покрутил со всех сторон и оставил как запасной вариант — последний резерв, который не планируешь использовать, но и не сбрасываешь со счетов. Правда, оставался один неудобный вопрос: как именно из материального мира попадать в виртуальный? Этого я не понимал. Что-то тут явно мудрил мой ИИ — не договаривал, обходил стороной, делал вид, что вопрос задан не был. Характерная черта.

Получается, что К-восемьсот семьдесят пятый либо ошибался, что само по себе уже интересно для существа, претендующего на всеведение, либо лгал. Я склонялся ко второму варианту, понимая при этом, что у лжи могут быть мотивы вполне разумные — ограничить нас, пока мы не освоились, не нарушили что-нибудь важное, не сделали что-нибудь необратимое с тем, что не предназначено для вмешательства. Манипуляция ради безопасности — это не совсем ложь, это дипломатия. Я это понимал и тем не менее не мог отделаться от лёгкого раздражения по данному поводу.

Впрочем, была в словах К-восемьсот семьдесят пятого одна часть, которую я не мог оспорить при всём желании, — та часть, что касалась корабля.

ИИ сообщил, причём с той тщательно выверенной интонацией, в которой угадывается желание произвести должное впечатление, что самой большой нашей наградой за всё пережитое является звездолёт. Настоящий. Висящий сейчас на орбите и ждущий. Не военный и не исследовательский — именно такой, который по всем параметрам имел полное и законное право пересечь карантинную зону, выставленную вокруг Земли, и достичь Содружества Миров. Того самого Содружества, где живут те самые Старшие Расы, которые выставили нас на конкурс по выживанию и теперь ждут результатов, как обычные любопытные зрители — слегка уставшие, но с нетерпением.

В Содружестве Миров можно было приобрести технологии. Знания. То, что позволило бы Земле соответствовать стандартам, достаточным для положительного решения Большого Жюри. Большое Жюри соберётся через пятьдесят лет. Это не очень много, но и не мало — примерно столько же, сколько займёт дорога туда и обратно, если верить тем расчётам, которые ИИ предпочитал не уточнять. Альтернатива была проста: Земля либо получала статус полноправного члена Содружества, либо её просто не становилось. Не войной, не катастрофой — просто стирали из реальности с той же деловитостью, с которой ликвидируют устаревший проект. Человечество рассматривалось как эксперимент, и у эксперимента могли быть разные итоги.

Я обдумывал это примерно сутки. Потом ещё немного. Потом перестал обдумывать и принял решение, которое мне, если честно, казалось совершенно очевидным с самого начала, хотя я и потратил на путь к нему неприлично много времени.

Это больше не моя проблема.

Нет, я понимаю всю сомнительность данного тезиса. Понимаю, что именно так рассуждают люди, которые потом жалеют. Понимаю, что десять миллиардов человек — это серьёзный аргумент против бытовой безответственности. Понимаю. Всё понимаю. И тем не менее твёрдо стою на своём: мы сделали своё дело. Мы прошли через Отстойник, через Свалку, через Мир Апокалипсиса, через Королевскую Битву, в которой ставкой была жизнь, а не фишки. Мы выиграли. Мы получили свою награду. И где в этой последовательности событий написано, что я лично несу ответственность за следующий этап? Кто-то должен был поставить точку в списке «мои обязательства перед человечеством», и я с удовольствием эту точку ставил.

Поэтому я связался с Джоном, с Изей, с Кеито — единственными людьми, которые имели соответствующие допуски, знали настоящую картину происходящего и в теории должны были иметь выход на тех, кому полагалось этим заниматься, — и передал через них простое и ясное сообщение: корабль передаётся в распоряжение ООН. Пусть разбираются. У них есть комитеты, есть бюджеты, есть специалисты, которые всю жизнь ждали именно такого момента. Вот он, этот момент. Пожалуйста.