Я стоял перед этим терминалом, держа на руках сонного Андре — тот в очередной раз сосредоточенно исследовал собственный кулак с видом человека, изучающего сложный производственный контракт, — и внезапно осознал, что вот сейчас, в этой самой секунде, никакая формулировка, никакая деловая уловка, никакой изящный обход правил меня не спасут. Систему интересовал прямой ответ. Мне предстояло его дать.

— Записывайте, — произнёс я, и голос мой, к вящему собственному изумлению, прозвучал спокойнее, чем я ожидал. — Андре Сван. Законный сын. Отец — Андре Сван, командир корабля-регистранта.

Терминал не выразил ни малейшего удивления по поводу совпадения имён — техника, к счастью, лишена способности иронизировать, — и деловито зафиксировал запись.

За тридцать лет коммерческой практики я подписал, наверное, несколько тысяч контрактов. Слияния, поглощения, партнёрские соглашения, договоры аренды, лицензии, франшизы — я знал наизусть каждый пункт мелким шрифтом, каждую лазейку, каждый способ выйти из сделки без потерь, если что-то пойдёт не так. Из всех этих сделок эта, безусловно, была первой, где я понятия не имел, что именно приобретаю, — но при этом совершенно точно подписался на пожизненные обязательства без единой возможности расторжения. Обычно подобная асимметрия рисков заставила бы меня немедленно вызвать юриста. Сейчас она отчего-то не вызывала ничего, кроме того самого чувства, которое я слишком долго считал давно утраченным вместе со способностью нормально спать по ночам.

Андре, будто почувствовав торжественность момента, зевнул мне прямо в лицо и снова уснул.

Полученный статус открыл нам не только гордую строчку в реестре, но и вполне практичный доступ к местным рынкам — а рынки, надо заметить, на «Тэрминале-Семь» существовали в количестве, способном удовлетворить самого взыскательного шопоголика галактического масштаба.

Закупка продуктов и бытовых припасов на месяц пути превратилась, как и следовало ожидать, в отдельное сражение — только на этот раз не с пиратами, а между двумя философиями торговли, воплощёнными в лице Гоги и Кеши.

Гоги действовал по старинке — обстоятельно, солидно, с чувством собственного достоинства: обходил лавки, лично пробовал образцы, торговался неспешно, как человек, у которого впереди целая вечность, и в итоге получал отменную цену исключительно за счёт того, что продавец физически уставал сопротивляться его добродушной настойчивости раньше, чем Гоги уставал настаивать.

Кеша избрал путь противоположный: методичный, аналитический, беспощадный. Он одновременно вёл переговоры на трёх торговых точках через мыслеречь, сверял цены в реальном времени через новообретённый доступ к финансовым сервисам станции и к концу дня умудрился не просто закупить провизию дешевле рыночной, но и заключить с одним из поставщиков фьючерсный контракт на будущие поставки чая с Земли — сделку, о существовании которой я узнал только тогда, когда с моего разблокированного счёта неожиданно списалась комиссия.

— Кеша, — произнёс я тем вечером, разглядывая выписку, — объясни мне, пожалуйста, зачем ослу, обременённому спасением человечества, понадобился персональный инвестиционный портфель.

— Диверсификация рисков, — невозмутимо отозвался тот. — Спасение человечества — предприятие благородное, но, объективно говоря, малодоходное в краткосрочной перспективе. Кто-то в этой компании обязан заботиться о ликвидности.

Спорить я не стал. Опыт подсказывал, что спор с существом, чьё финансовое чутьё превосходило чутьё половины директоров моего прежнего совета, обречён на поражение задолго до его начала.

К исходу вторых суток закупка была завершена, трюмы забиты под завязку, а «Везунчик», получив официальное разрешение на выход, наконец нырнул в стационарный портал станции — привычным уже способом, оставляющим после себя лишь короткое мерцание пространства, — и лёг курсом на логистический хаб под названием Мытня, крупнейший перевалочный узел на подступах к территориям Великой Теократии.

Переход до Мытни занимал, по расчётам Васи, немногим менее месяца — и этот месяц, вопреки всем моим опасениям, оказался едва ли не самым странным отрезком нашего путешествия: не потому, что был насыщен событиями, а потому, что событий, по галактическим меркам, не происходило вовсе.

Изя, как и следовало ожидать, первым делом восстановил военную дисциплину — ежедневные тренировки, разбор гипотетических боевых сценариев с Васей в качестве спарринг-партнёра, инспекция систем корабля с той же тщательностью, с какой иной генерал проверяет состояние вверенной дивизии. Но подлинным сюрпризом месяца стало другое приобретение: на станции Изя, никого не предупредив, обзавёлся инструментом, отдалённо напоминающим земную скрипку — местный аналог, судя по звучанию, скорее выигрывал у земного оригинала в диапазоне, но безнадёжно проигрывал в благозвучии, особенно в неопытных руках.

— Для Андре, — коротко пояснил он, когда я застал его с инструментом в кают-компании. — Ребёнку необходимо гармоничное развитие. Музыка дисциплинирует ум лучше любой тренировки.

Андре, присутствовавший при этом заявлении на руках у Зеи, отреагировал с недвусмысленной ясностью: как только Изя поднёс смычок к струнам, извлекая первый звук, определённо более уместный в разделе техногенных катастроф, чем в разделе искусства, ребёнок насупился, вцепился обеими руками в предплечье Зеи и всем видом выразил твёрдое намерение немедленно эвакуироваться. С тех пор в команде утвердилась негласная закономерность: Андре мог совершенно спокойно, без малейшей опаски подойти к полуторатонной Зее — существу, которое, объективно говоря, при желании съело бы его в один присест, — но при появлении Изи со скрипкой в руках демонстрировал реакцию, достойную опытного тактика, немедленно избирая направление стратегического отступления в сторону ближайшего взрослого, желательно вооружённого.

Кеша посвящал свободные часы делу, которое у него, по совести говоря, никогда и не переставало быть основным занятием: торговле. С обретением официального идентификатора перед ним внезапно открылись финансовые сервисы Центральных Миров — кредитные линии, фьючерсные рынки, инвестиционные инструменты, о существовании которых прежде он мог только мысленно мечтать, стоя в очередной пыльной лавке провинциального Отстойника.

— Капитан, — с энтузиазмом делился он результатами своих изысканий во время одного из совместных ужинов, — я тут посчитал ожидаемую динамику цен на местные пряности к моменту нашего прибытия в Теократию. Если открыть короткую позицию сейчас…

— Кеша, — оборвал я его тем тоном, каким прежде осаживал излишне амбициозных финансовых директоров, — семейный бюджет не является хедж-фондом.

— Пока не является, — философски заметил осёл, но браслет тем не менее убрал с видом существа, временно отступившего, но отнюдь не сдавшегося.

Гоги, в свою очередь, тоже не сидел без дела — но его энергия, в отличие от кешиной, обрела на этот раз неожиданно тёплое применение. Именно Гоги, а не кто-либо другой, стал главным вечерним развлечением Андре: усевшись у детской колыбели, он принимался рассказывать сказки — не привычные земные, а собственного, весьма своеобразного сочинения, где фигурировали хитроумные торговцы, обманутые цари, справедливые разбойники и сделки настолько выгодные, что о них слагали легенды.

— … и тогда, — вещал Гоги низким, размеренным голосом, идеально подходящим для сказительства, — купец понял, что самая выгодная сделка — вовсе не та, где обманул другого, а та, где оба ушли довольными. Потому что довольный обманутый расскажет всем, какой ты плохой купец, а довольный, честно обманувший себя же собственной жадностью — приведёт тебе завтра ещё десять клиентов.

Андре, к тому моменту уже начавший разбирать отдельные слова, слушал эти истории с сосредоточенностью, достойной лучшего применения, и требовал продолжения тем настойчивым «исё» — которое, как я быстро выяснил, означало «ещё» — против которого не мог устоять даже Гоги, при всей своей занятости.