- Я, - Димка опять осекается, смотрит в сторону, - Мне это нужно, пойми.

Я вспоминаю сериал «Отчаянные домохозяйки». Давно смотрела. Там была такая героиня, одна из подруг. Бри, кажется? Педантичная до невозможности. Она мне восковую куклу напоминала. А потом выяснилось, что её муж захаживал к местной проститутке и там осуществлял свои садо-мазо фантазии.

- Господи, - я закрываю глаза и сверху ладонями, чтобы не видеть его даже сквозь закрытые веки. Но вижу! Отчётливо вижу всё. И его. И её. И даже эту проклятую кость, им облизанную после Шустрика.

«Ведь я же не Бри», - с грустью думаю про себя. Я всегда насмехалась над этой героиней сериала. Думала – ну как от такой не загулять? Она же сексом, наверное, даже в этом накрахмаленном платье занимается?

Но ведь я не такая! Я же не Бри! Я всегда уступала во всём. Хочешь оральный секс? Пожалуйста! Анальный? Ради бога! Сбоку, спереди, сзади, по-всякому. Я готова на всё…

«А на всё ли?», - тут же парирует мозг. Нет! Вот на то, что я видела, я не готова.

Как будто услышав меня, Димка говорит:

- Ань, ты пойми, я ведь не мог тебя вот также… Я слишком тебя люблю и уважаю. Ты же мать моих детей! Я не мог! Так унижаться перед тобой.

Он усмехается собственной фразе.

- А перед прислугой запросто? – бросаю брезгливо.

Хотя никогда не позволяла себе называть Людмилу прислугой. Мне даже одно это слово казалось оскорбительным. А теперь?

- И как долго это у вас… с ней?

Он тянет воздух в себя:

- Ну… в общей сложности год.

«Год», - потрясённо думаю я. Сколько же раз они за год могли вот это проделывать? У меня под носом! Прямо в нашем доме. А где ещё? Возможно, на кухне? Или прямо здесь, в нашей постели?

Я опускаю лицо в ладони, но не плачу. Слёз нет. Есть только немое отупение. И абсолютное нежелание принять эту ситуацию. Как это называется в психологии? Когнитивный диссонанс. Раздвоение действительности. Одна часть которой просто не укладывается в рамки твоего мировоззрения. Ты пытаешься её туда впихнуть, а она – ни в какую.

- Анечка, - Димка подходит и опускается на колени возле меня.

Его руки, такие нежные, тёплые, обнимают мои щиколотки. Он прижимается лбом к моему:

- Анечка, Нюсь? Ну, прости! Я не мог, Ань. Я не мог, я боялся. Я не хотел, чтобы так, - шепчет Димка.

А я чувствую запах… Такой отчётливый запах! Запах Люси на нём.

Отстраняюсь с брезгливым выражением на лице, убираю ладони. Отпихиваю его. И ощущаю, что меня вот-вот снова вырвет.

- Что? – непонимающе смотрит он.

Я встаю:

- Ты бы хоть умылся после…

Завершить у меня не хватает сил. Я выхожу из нашей спальни. Может ли она теперь называться нашей? Не знаю! Я ничего не знаю. И знать не хочу.

Вот выйду сейчас, сяду в машину. И поеду, куда глаза глядят. И поминай, как звали…

Но зря я надеялась, что это конец моим злоключениям. Ведь в коридоре дежурит она… Моя домработница. Люда.

Глава 3. Это не измена

Я беру себя в руки. Надеваю на лицо выражение полнейшего безразличия. Хотя сердце так и скачет в груди.

Вспоминается разом всё! И то, как она кормила с ложечки Машеньку с Ваней. И то, как взяла на себя всю заботу о них, когда я простудилась. И то, как утешала меня, когда Ванька случайно дал мне пощёчину. Он не хотел. Просто так получилось…

- Расчёт ты получишь на карту! Вещи твои я сложу и отправлю курьером, - бросаю, идя мимо неё в гостиную.

Пакетов там нет. Люда уже, как это бывает обычно, отнесла их на кухню и расставила всё по местам.

Помню, как мы могли с ней часами болтать обо всём. О мужчинах, преимущественно! Она рассказывала мне, как ей не повезло с первым мужем. Он пил. Она сделала аборт от него, а потом не смогла родить.

Люда и в молодости была крупной девушкой. Такой, крестьянской наружности, я бы сказала. Она показывала мне свои фото. И моё сравнение её с Ноной Мордюковой очень ей польстило.

- Анна Аркадьевна, - тихо произносит она, - Аня?

У нас как-то сразу сложилось так, что она называет меня на «вы», а я её на «ты». Хотя и разница в возрасте. Но Люда сразу узаконила этот факт, как нечто обязательное. Мне поначалу было некомфортно это, а потом я привыкла.

- Я тебе всё сказала! – роняю холодно.

На ковре в гостиной до сих пор примят ворс в том месте, где они делали это. Я невольно опять вспоминаю эту сцену…

Люда! Тёплая, добрая, такая родная, своя.

Помню, как трудно мне давались первые наши попытки сотрудничать. Как я не решалась доверить ей своих детей. Самое дорогое, что у меня есть.

Но она своим опытом, своей безвозмездной любовью к моим близнецам, доказала обратное. Я однажды доверилась ей, впустила в свой дом, в свою жизнь. Напрасно!

- Аня? – стоит она в дверях. Уже джинсы надела. И рубашку свободную.

Но образ её в этом дурацком тесном переднике горничной, так и стоит перед мысленным взором. Теперь навсегда! Не стереть, ни словами, ни поступками…

- Как? Ты ещё здесь? – делаю притворно удивлённые глаза.

Люда, при всей своей крупногабаритности, никогда не проявляла жёсткость характера. Ни разу не кричала на детей! Умудряясь как-то иначе им внушить, что можно делать, а чего нельзя. Я по-хорошему, даже немного завидовала её умению. Я в то же время, сожалела, что ей судьба не дала своих.

А сейчас… Её массивный подбородок дрожит. Отчего и вся шея трясётся. Брови «домиком», нос покраснел.

- Умоляю, прости! – причитает она, - Я не знаю, как… что… Я не знаю! Я так виновата. Я не должна была, просто…

- Скажи, он тебя заставлял? – решаю я дать ей шанс оправдаться.

Пускай скажет, что он её вынудил к этому. Не знаю! Шантажировал чем-нибудь. Хотя, в подобное сложно поверить. Но Люда… Ведь это же Люда! Ведь не могла же она добровольно пойти на такое?

- Н-нет, - отрицает, - Просто я… Я помогала ему.

Я прекращаю дышать:

- Помогала? То есть вот это, - вожу я пальцем по очертаниям ковра, - Ты называешь помощью?

Слеза соскальзывает на щёку, и Люда её вытирает. При мне она редко плакала. Лишь однажды, когда Машенька нарисовала семью в своём детском альбоме. Там были я, Димка, Максим, Ванечка. Шустрик, само собой.

- А это кто? – указала я на фигуру.

- Это Люси, - проговорила Маняша и пожирнее обвела физиономию Люды на рисунке.

«Она ведь целовала моих детей, обнимала их, трогала», - в исступлении думаю я. И как она могла это делать, параллельно думая о том, что спит с их отцом? Уж не хотела ли она, как это случается в триллерах голливудских, занять моё место?

- Он любит вас, Анечка, - шепчет она, прикрывая ладонью скривившийся рот, - Он очень вас любит.

- Заметно, - киваю с усмешкой.

- Вы не понимаете! – порывисто ступает она ко мне навстречу. Но, увидев мой взгляд, остаётся стоять, - Он просто… Не мог…

- Ты повторяешь его же слова! – тычу в неё пальцем, - Вы два сапога пара! Вы пара, точно! Вот и живите вместе. Пожалуйста! Только не здесь, не в этом доме. В этом доме ноги твоей больше не будет, ты поняла меня?

Люда не рыдает, не умоляет меня. Но её скорбный вид… Как ножом по сердцу.

Ведь я же рассказывала ей свои тайны. Даже жаловалась на Димку, что он не воспринимает всерьёз моё увлечение йогой. И то, как я хочу ему доказать, что это хобби чего-то стоит.

И то, как мне его не хватает порой, когда он подолгу работает в офисе, или в своём кабинете. А хочется просто лечь на диван, как раньше. И уставиться в телевизор, в какой-нибудь тупой фильм, чтобы не думать ни о чём, а просто лежать и наслаждаться ничегонеделанием.

Я любила её! Боже мой. Как сестру. Как подругу. И я не знаю сейчас, кого из них двоих мне больнее терять. Его, или Люду.

- Если ты надеешься разжалобить меня своими слезами, то зря! – говорю.

Она шумно дышит:

- Я так виновата.

- Признание вины ничего не меняет, - бросаю.

- Только его… Вы простите его! – просит Люда.