От всей этой сцены я никак не могу оторвать глаз. Хотя стоило бы! Наоборот, ещё внимательнее щурюсь и жалею, что не надела очки.

Наверняка, всё это имеет какое-то логическое объяснение? Иначе и быть не может!

- А ну-ка, ложись на спинку, гадкий пёсик! И покажи мамочке, как ты виноват! – пригвождает очередным ударом плётки Людмила моего… я не знаю, могу ли я так называть его? Мужа.

Тот, заскулив так жалобно и взаправдашне, и получив свободу от сжимающих пут, ложится на спину. И дрыгает… Э… Лапками? Или всё же ногами?

А Людмила между тем, встав над ним во весь рост, продолжает хлестать. А затем опускается на колени, опоясав ими тело дрожащего под ней, не то человека, не то пса…

- А ну-ка, покажи мне, как ты виноват! А ну, полижи! – приговаривает Люда, медленно двигаясь всё выше и выше к нему. Пока её… юбочка «горничной» не заслоняет лицо трепещущего под ней в нетерпении Дмитрия.

Я вижу летящую в сторону кость, которой игрался наш пёс Шустрик. Она катится по полу, и достигает места, где я стою.

Раздаётся характерный звук. Как будто кто-то с наслаждением чавкает…

Я всё смотрю на лежащую у моих ног собачью игрушку. Она из резины, кажется? По виду похожа.

Вспоминаю, как я покупала её для Шустрика, нашего пса. Он тогда был совсем ещё крохой, щенком. Такой забавный, игривый. И Машка с Иваном постоянно дрались за возможность потискать его…

- Оооо! – слышу женское, - Даааа! Хороший пёсик! Послушный пёсик! Мамочка очень довольна!

Хочу поднять глаза, чтобы узреть эту сцену. Но не могу! Понимаю, что увижу. Его, лежащего на спине. С лицом, скрытым под юбочкой горничной.

Её, в этом жутком и тесном костюме, с запрокинутой вверх головой, и раздвинутыми ляжками…

«Господи», - думаю я. И оседаю на пол. Пакеты шуршат. Я оставляю их на полу, а сама беру в руки кость. Брезгливо так…

«Надо будет Шустрику новую купить», - думаю в какой-то прострации. А ещё надо будет купить новый ковёр. И новый диван. Да и всё обновить в этой комнате.

Эти двое так увлеклись, что не видят меня, и не слышат. А я иду на кухню. Наливаю себе воды из графина. И жадно пью.

Глаза бы себе выцарапать! А ещё лучше, головой об стену. Чтобы забыть, всё, что только что увидела…

Спустя, наверное, минут двадцать, а может быть, и сорок. На кухню вбегает мой муж. Вид у него, мягко говоря «уставший». Но какой-то… Не знаю даже! Пресыщенный что ли?

Причёска всклокочена, как будто его таскали за волосы. Рот красный, а лоб влажный от пота. Не хочу думать, от чего ещё он может быть влажным…

Он так и остался в трусах. Кое-где на теле ещё виднеются красные отметины, оставленные плёткой.

Сначала он как будто не замечает меня. Я, наверное, слилась с интерьером в своём платье льняном?

- Как ты, любимый? – говорю, когда он, открыв холодильник, ищет, чем бы поживиться.

Медленно, как будто боясь убедиться в том, что я тут, он выглядывает из-за дверцы холодильника.

- Привет! – говорю, столкнувшись с ним взглядом, - Хороший пёсик! К ноге!

Произнеся это, я даже причмокиваю губами, как обычно делают, когда подзывают собак.

Димка сглатывает, и бутылочка пива, которую он достал, выпадает из пальцев на кухонный пол. А пол-то у нас на кухне плиточный! Так что она разбивается вдребезги. И пиво с шипением разливается лужей у его босых ног.

- Дмитрий Александрович, вы что-то разбили? – слышу голос Людмилы.

А вот и она сама, раскрасавица! Всё в том же наряде, который, странно, что не порвался по швам…

- Ой, - застывает она на пороге кухни и хватается за горло, - А-анна Аркадии-евна…

Я вздыхаю:

- Не знала, Людмил, что ты ещё и кинолог? Ну, и как? – я киваю на мужа, у которого явный стояк, - Поддаётся дрессуре?

А затем, насладившись безумством в глазах у обоих, полная достоинства встаю и выхожу в коридор.

Глава 2. Запах Люси

Я с трудом успеваю дойти до туалета и закрыться там. Меня рвёт! Буквально выворачивает наизнанку всем съеденным накануне у мамы.

«Ну, и ладно», - думаю я. Зато не потолстею. А то у мамы, как обычно: блинчики, печенье, жареная картошка со сметаной.

Рвёт меня долго и основательно. Я сижу на полу, возле унитаза. Отрываю клочок бумаги в розовый цветочек и вытираю рот.

Димка бьётся снаружи:

- Аня! Анюта! Открой! Я сейчас всё объясню!

«Скажи ещё, что это не то, что я думаю», - мысленно подсказываю ему.

И он говорит:

- Это не то, что ты думаешь!

Я смеюсь в голос. Кричу и смеюсь одновременно. А затем нажимаю на слив.

Когда дверь открывается, он ещё там. И всё в тех же трусах. Не удосужился даже одеться. Правда, стояк уже не такой очевидный. Интересно, не приди я сейчас, и что было бы дальше у них по сценарию? Секс классический? Или в позе «доги-стайл»? И кто кого, интересно…

- О, боже, - кривлюсь в его сторону.

Мой муж. Мой всегда щепетильный, придирчивый Димка. Который не то, что чужую п… Он даже есть чужой ложкой не станет!

Всегда одетый с иголочки, так, что и не придерешься. Никогда не позволявший в свой адрес даже слова дурного сказать. В их семье главным был свёкор. У Димки два брата. И все воспитаны именно так. С почтением к старшим, с уважением к женщинам и особенно сильным – к себе.

Но то, что я только что увидела… Это был другой человек! Мой Димка ни за что не позволил бы так с собой обращаться.

Мне даже как-то обидно, что ли? Будь у них обычный, нормальный секс, где он сверху. Ну, как обычно бывало у нас… Я бы, наверное, расстроилась тоже. Но мне было бы не так гадко, что ли? Я сама себя не пойму сейчас!

В нашу спальню он приходит уже одетый в домашние брюки и футболку. Привычный образ теперь так конфликтует с увиденным ранее.

- Ань! Дай я всё объясню? – произносит.

- Она ещё здесь? – говорю в сторону двери.

Димка чешет затылок:

- Ань… Люда, она… Она не виновата! Это всё я. Я её склонил к этому…

Я выставляю руки перед собой и вся трясусь:

- Я не хочу даже слышать, кто и кого, и к чему… Избавь меня от подробностей, умоляю! Я итак слишком много видела!

- Ань, - выдыхает болезненно, - Анечка, Анют…

- Не называй меня так, - отрицаю.

Думаю, с чего бы начать. В любом случае, нам нужно развестись. Это даже не обсуждается. А эту дрянь выгоню! Пусть ищет другую работу. И других мужей вынуждает… лизать.

«Господи», - меня опять передёргивает от отвращения. Наверное, я ещё долго не смогу это развидеть.

Димка, вопреки моему нежеланию слушать, закрывает дверь нашей спальни. Прислоняется к ней, закрывая собою замок. Он высокий и стройный. Не толстый, не худой. И всего в нём в меру. И роста, и веса. Красавцем я бы его не назвала. Но ведь не в красоте дело? К тому же, мужчинам простительно.

Высокий лоб – признак большого ума. Нос «ястребиный», чуть загнутый. Уши забавные, чуть оттопыренные. Такие же точно у Макса…

- Анют, ты пойми, что всё это игра, - он разводит руками.

Я замираю, перестав мерить спальню шагами:

- Игра? Ты о чём?

- Ну…, - он чешет висок, - Ань! Понимаешь… Вот это… Ну, то, что ты видела. Я как бы к этому тяготею.

Я отступаю:

- С каких это пор?

Димка выглядит смущённым. Он даже покраснел и глаза опустил. Ну, точно, как Макс, старший сын, когда я однажды застукала его за этим делом… Ну, когда он, скажем так, совершал подробное знакомство со своей анатомией.

- Давно, ещё… до тебя.

Я так молча и сажусь на край кровати. Сглатываю, даже не в силах ответить.

- Просто я…, - продолжает Димка, - Я не решался тебе об этом сказать. Ну, много раз пытался, понимаешь? Ну, как об этом расскажешь? Я боялся, стыдился… не знаю! Просто потом… я тебя полюбил. И мне стало всё равно, как это будет. Я люблю секс! С тобой. Всё, что мы делаем, Ань, всё это мне нравилось и возбуждало. Но вот это…, - он кивает себе за плечо.

Где-то там стоит Люда. Интересно, что она думает сейчас? Понимает ли она, что натворила?