Я вижу, как Люда садится на корточки. Как дочка, подбежав к ней, виснет на шее. Как они долго обнимаются. Словно это она – её мать.

Моё сердце дрожит от злости и обиды. И я так крепко сжимаю ладошку Ивана, что он вскрикивает:

- Ай, мам! Больно, ты чё?

- Прости, прости… Ванечка, - комкаю Машкину куртку в руке.

Дожидаюсь, пока эта душераздирающая сцена прощания подойдёт к концу, и дочка вернётся ко мне. И она возвращается. Только не та!

Машка плачет, как плакала Люся ещё пару минут назад, у меня на глазах. Я не пытаюсь узнать, почему. Так как Машка идёт упорно к машине, обгоняя нас с Ванькой.

Но уже у самой машины, прежде чем я открываю ей дверь, она оборачивается ко мне, и, шмыгая носом, кричит:

- Это ты виновата!

- В чём? – ошарашено смотрю я на дочь.

Машка вытирает слёзы ладонями, лезет в машину, садится и сама пристёгивается, хотя всегда любила, чтобы я её пристегнула.

- Во всём, - читаю я по губам.

Моя маленькая девочка. Моя дочь. Моя кнопка.

- Маш, - говорю, сев в машину, - Может быть, ты объяснишь маме? Что тебе сказала Люда?

Но Машка замкнулась в себе. Сцепила руки на груди. Задрала вверх подбородок. И даже слезам позволяет стекать вниз и капать на грудь.

Без надежды услышать что-либо, я завожусь.

Сзади слышится вздох:

- Ох, женщины!

Это Ивашка уселся, достал свой планшетник. И равнодушно уставился в него.

«Будь у меня два мальчика, было бы проще», - нервно думаю я. Хотя, с другой стороны. Могло быть и две девочки. Тогда бы я вообще чокнулась.

Глава 11. Навсегда-навсегда

Входная дверь хлопает. Машка влетает в прихожую и наспех сбрасывает обувь. И даже Шустрик, выскочивший её встречать, не прерывает этого бегства.

Она всю дорогу молчала. Сидела, надувшись, как маленький шарик. Она, безусловно, считает меня виноватой в том, что Люся ушла. Ну, конечно, это я виновата! Кто же ещё? Ведь это Люся у нас – жертва, а я – тиран. Это с ней интересно и весело, а с матерью скучно и грустно.

Я отправляю Ваньку мыть руки, а сама захожу в гостиную. Ковёр, тот самый, так и остался на полу. Правда, мне уже наплевать на ковёр! Какая разница, если жизнь рушится, то в каких декорациях это происходит?

- Что случилось? – интересуется муж.

Я беру горстку орехов из миски:

- А то ты не знаешь?

- Нет, - он смотрит внимательно и убавляет звук новостей.

Я упираюсь в него взглядом:

- Твоя… госпожа, - это слово я намеренно выделяю, - Соизволила явиться в детский сад. Я не знаю, что именно она наговорила Машке, но теперь дочь на меня ополчилась.

Димка вздыхает:

- И что? Это вполне ожидаемо. Ты же не думала, что уход Людмилы пройдёт бесследно для нашей семьи.

Меня просто бесит его равнодушие.

- Для нашей семьи? Ты меня упрекаешь? А что я, по-твоему, должна была делать? Оставить всё, как есть? А, нет! Закрыть глаза и сделать вид, что я ничего не видела?

Он закрывает глаза на несколько секунд. Делает так всегда, когда нужно сбавить обороты. Ему помогает, а мне уже ничто не поможет. Ни медитация, ни даже таблетки, наверное.

- Ань, я не знаю, что делать. И как доказать тебе, что это ровным счётом ничего для меня не значило, - заводит он «шарманку».

Я закатываю глаза. Хотя очертания той сцены, увиденной мною в гостиной, размылись. Но не окончательно! И, глядя на него, я всё ещё вижу его же. Только лежащего на полу, с раскинутыми в стороны руками и ногами. А поверх него Люсю, в переднике…

- Я тоже не знаю, что делать, - пожимаю плечами, - Но я хочу, чтоб ты знал. Ты разрушил семью. Всё, что было хорошего между нами, и всё, что ещё могло быть. Всё это ты, а не я!

Я встаю, когда сил смотреть на него уже не остаётся. А только боль и немыслимый стыд!

По дороге наверх застаю Шустрика, сидящего у подножия лестницы. Обхватив лапами кость, он караулит её. Нет, ну надо же было Зимину в качестве атрибута своих пакостных развлечений, выбрать именно эту костяшку? Ведь он даже Шустрика лишил радости. Возможно, единственной главной, в его собачьей жизни.

Поддавшись порыву, я сажусь на корточки возле собаки. И, затмив его бдительность лаской, хватаю игрушку и прячу её за спиной.

Шустрик тут же вскакивает на четыре лапы. Озирается и поскуливает. Мне безумно жаль его! Но сил видеть в его зубах эту резинку у меня просто нет…

Я прячу игрушку в своей прикроватной тумбе. Закажу ему что-нибудь похожее, он и не заметит подмены.

Когда, вымыв голову Ваньке и подготовив его ко сну, я, в поисках дочери, спускаюсь на первый этаж…

Они сидят вдвоём с отцом в гостиной. Он на диване, а она – у него на коленях. Димка держит её, поглаживая по спине. А Машка хлюпает носиком и ковыряет дырочку у него на футболке.

- Лучше бы Люся была моей мамой, - слышу отчётливо. И опускаюсь на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж.

- Не говори так, малыш, - беззлобно отвечает Димка, - Мама у тебя только одна. И она – самая лучшая! И никто в мире не будет тебя любить сильнее, чем мама.

- Даже ты? – удивляется Машка.

- Ну…, - он смеётся тихо, - Разве что я.

- А Люся, - вздыхает дочка, - Она не вернётся? Папочка! Она так плакала, так плакала. Я никогда-никогда не видела Люсю такой грустной.

- Ну, - пытается выкрутиться Димка, - Бывает так, что люди ссорятся. Им нужно время, чтобы как-то наладить отношения, понять друг друга. Это сложно. Это взрослые проблемы, тебя они не должны волновать.

«Не должны! Как же?», - хмыкаю я. Вот именно, что по детям эти его «взрослые проблемы» ударили больнее всего. Переспи он хоть с кем! Хоть с проституткой. Хоть с кем-то с работы.

Да, мне было бы не менее больно узнать. Но хотя бы дети не так страдали бы из-за этого. И я бы с ним развелась без зазрения совести. А теперь… Что мне делать?

- Значит, мама с Люсей поссорились? – догадывается дочка, - Сильно-сильно?

- Можно и так сказать, - вздыхает мой муж.

Машка молчит, а затем произносит:

- Мы когда поссорились с Катькой, то нас помирила Вера Егоровна, наша воспитательница. Может быть, ей позвонить? И она их тоже помирит?

«Моя наивная маленькая девочка», - с нежностью думаю я. Если бы всё было так просто.

- Ну, думаю, Вера Егоровна тут бессильна. Хотя, она и молодец!

Машка вздыхает:

- Я не хочу вырастать и становиться взрослой тётенькой.

- А ты и не станешь, - слышу, с какой добротой и нежностью произносит Димка эту фразу, - Ты навсегда останешься моей маленькой девочкой.

- Навсегда-навсегда? – радостно фыркает Машка.

- Да-да! Навсегда-навсегда, - вторит ей в рифму отец.

Глава 12. Погрустит и забудет

Проходит два дня, когда младший сын, Ванька, обращает внимание на то, как изменился наш Шустрик. Я и сама неизменно вижу его лежащим на том самом месте, где он в последний раз обнимал свою кость.

Интересно, узнай он, в каком контексте использовали его любимую игрушку, простил бы хозяина? Знай он, как Димка буквально надругался над его костью, он бы его укусил. Я уверена в этом!

- Мам! – подбегает сынишка, - Наш Шустрик заболел. Нужно его к ветеринару!

- Почему ты так решил? – уточняю.

Я снова на кухне. Теперь это стало моим основным обиталищем в доме. Давненько я так много не готовила! Уже и забыла, каково это…

- Он не хочет играть, постоянно лежит, - перечисляет симптомы Ванюша.

- Ну, может быть, у него собачья хандра? – предполагаю.

- А это лечится? – сын испуганно смотрит на меня.

- Ну, конечно, малыш! Всё пройдёт, погрустит и забудет, - говорю, погладив сына по голове.

А проходя мимо Шустрика, тоскливо лежащего на том же месте, возле лестницы, я присаживаюсь на корточки возле него.

- Ну, что ты, малыш? Сдалась тебе эта костяшка? Я уже заказала тебе новую, - чешу его за ухом, - Она гораздо красивее той! Вот увидишь! – я усмехаюсь, - Надеюсь только, что твоему хозяину не придёт в голову брать её в рот.