— А тебя он не доставал?

— Подходил один раз.

— И что?! Что ты ему сказал, что больше не ходит? Димка, если даже это заклинание, мне очень нужно это заклинание! То есть, Наталья Алексеевна, я имею в виду…

Я рассмеялась. Марфа Валерьевна была очаровательна в своём богохульстве; к счастью, оно было не настолько страшным, чтобы я обязана была вмешаться. Тем более что Анна Петровна смотрела на приятельницу с осуждением — я посчитала, что воспитательная беседа состоится и без моего вмешательства.

— Никаких заклинаний, — Дима пожал плечами. — Он меня спрашивал про то, где здесь ловят рыбу. А потом с чего-то спросил, точно ли я не ходячий мертвец.

— Чего?!

— Ну, я спорить с ним не стал.

— Вот дурак, — Марфа Валерьевна с чувством осенила себя знамением. — Ну дурак этот Лыткин! Может, его к нам и отправили, чтобы голову пролечил? Целебные воды! Чистый воздух! В городе-то такого не найти! Нет, я очень его, конечно, не люблю. Терпеть не могу. Но ежели сюда ещё раз придёт, я его в ванну запихаю и в дымы кедровые, авось и полегчает человеку…

Анна Петровна недовольно покачала головой, а я прикрыла глаза и скользнула сознанием в эфир — всё равно что нырнула в озёрную воду.

Богатое убранство павильона подёрнулось дымкой, размылось, стало дрожащими мыльными пузырями. Сотни едва видимых ниток-следов; отпечатки ладоней на натёртом носу бронзового тигра; россыпь теней, складывающихся в фигуры и знаки. Анна Петровна — согбенная фигура, почти погасшая внутри; Марфа Валерьевна — болезненно искрящийся комок чувств.

Дима светился привычным ровным сиянием, обычным для порядочного, не совершавшего больших грехов человека. Живого, конечно же — я видела в эфире много мёртвых тел, занятых гостями, и умела отличать их от людей. Даже если теперь моя сила иссякала, уж в этом-то вопросе ей можно было верить.

— А вот и ключи! Держите, держите. Большую дверь я вам открою, капризный замок там, а дальше из коридора… вот этот от средней двери… и вот от зала, держите, держите, пожалуйста. Вам же не мешать, наверное, лучше?

На самом деле, мне никогда не мешали свидетели. Но Дима уже взял ключи, а Марфа Валерьевна определённо не хотела идти — должно быть, суеверно опасалась наблюдать мою силу.

Замок в высоких дверях правого крыла действительно был капризный и скрипучий, даже умелым рукам поддался не с первого раза. Пахнуло чем-то холодным и затхлым, потом принесло сильный запах соли. Дима, перебирая ключи, двинулся вперёд, а я придержала нашу провожатую за локоток.

— Марфа Валерьевна, — я заглянула ей в глаза, и она замерла, как загипнотизированная. — Проверьте сердце. Съездите в больницу в Ёрш, хорошо?

— Да что вы, Наталья Алексеевна! Да я же здоровее самых здоровых!

— Съездить нужно, — строго сказала я. — Вам ясно?

И она сдулась, сгорбилась, как-то разом став серее и меньше.

— Конечно, Наталья Алексеевна. Яснее ясного. Проверить… как вы скажете…

Она многократно нарисовала перед собой знак, все разы криво. Я ответила одним коротким жестом — и поторопилась за Димой.

🜛🜛🜛

В коридоре всё было расписано рыбами. Круглые мозаики из мелких камешков, барельефы, даже вокруг люстр на потолке вились одна рыба за другой. Они были то некрашеные белые, то всяких разных цветов: и синие, и красные, и жёлтые; рыбы блестели чешуёй и стеклянными глазами.

На деревянных дверях — резьба. И тоже с рыбами, конечно.

Дима уже ковырялся в замке на противоположном конце коридора: ключ поддался как раз тогда, когда я подошла ближе.

— Это крыло не работает, — сказал Дима, запуская меня внутрь.

Дальняя часть производила странное впечатление. С одной стороны, в убранстве были следы большого богатства — большего даже, чем в холле. С другой — здесь витал отчётливый дух запустения.

Мраморные полы кое-где перекрывали листы фанеры. На стене огромный мозаичный пейзаж с кедрами и стоящим среди деревьев тигром — но кое-где фрагменты выпали, и там в мозаике зияли тёмные дыры. Рядом с изящным декоративным вазоном были навалены швабры.

— Здесь были княжеские ванны. Своё крыльцо, — Дима махнул куда-то в сторону, но я не поняла, на что именно он показывал, — свои гостиные. Сюда не допускались посторонние.

— Белозёровы?

— А? Нет, Белозёровы здесь недавно. Павильон строили Никитины, ему лет сто пятьдесят.

Я кивнула. Тогда фамилия значила больше, чем сейчас: теперь-то от княжеского влияния оставались только деньги и длинная родословная, но в высоких кругах всё ещё было принято похваляться происхождением.

Наконец Дима отпер комнату с ванной, первым шагнул в темноту и раздвинул полотна, которыми занавесили окна. Розетка для люстры зияла пустотой, из которой торчал одинокий провод в синей изоленте.

Я не очень представляла, как богатые бездельники проводят время в подобных местах. Я бывала в городской бане, но обычно не засиживалась там долго: так, прожарить кости, нырнуть в холодное, да и всё на этом. Павильон в Дивноводном был построен с совсем другой задумкой. В комнате с мозаикой и швабрами, наверное, отдыхали, смаковали минеральные воды, ели виноград, вели разговоры. Где-то за запертыми дверями были парная и купель. А здесь принимали ванны — солёные, радоновые, какие-нибудь ещё; из кранов с изящными бронзовыми ручками вода била в ныне пожелтевшее дно, и отдыхающий ложился в воду и расслаблялся после трудов праведных.

Ванн было две, по одной перед каждым окном, а из декора здесь сохранились только карнизы в узорах. Одну из стен неровно закрасили серым — в углах из-под краски виднелись следы росписи.

Но главное было, конечно, на полу. Между двумя ваннами был вычерчен круг, плотно заполненный знаками и чертами. Дима обошёл его, не пересекая линий, и теперь, прищурившись, разглядывал узор от окна.

Я присела на корточки. Провела пальцем по полу — пыльно, и пыль липкая и не стирается до конца. Когда комнату решат приводить в порядок, кому-то придётся немало посидеть здесь с щёткой…

«Или не придётся», — мрачно подумала я, тронув линию ногтём.

Она была не нарисована — прорезана в камне. Разрез был глубиной не меньше полусантиметра, и выполнили его весьма профессионально, очень ровно. Я не смогла найти ни сколов, ни неровностей.

— У вас есть что-нибудь острое и тонкое?

Дима пошлёпал себя по карманам, порылся, но не смог найти ничего интереснее ключей, слишком широких для моих целей. Кольцо, на котором они висели, тоже оказалось слишком толстым.

Я вздохнула. Мне стоило бы, как порядочному инквизитору, иметь при себе какой-нибудь инструментарий! Но я взяла только тетрадь, карандаш и книгу, как будто служила только сознанием, но не руками.

Сосредоточилась. Эфир принял меня легко, я всё равно что нырнула солёную воду, что сама держит тебя и качает на своих волнах. Россыпь цветных пятен, лучи света, тени и искры, следы и чистые идеи — жалкое человеческое понимание того, как видит наш мир Бог. Здесь есть только воля и План, и во мне даже теперь достаточно силы, чтобы…

Я потянула серебро из своего браслета, формируя длинную иглу, отломила её от остального металла, покрутила в пальцах. Открыла глаза.

Дима смотрел на серебро с восхищением.

Я ковырнула линию. Растёрла между пальцами грязь. Просто пыль, смешанная с маслом, немного воска, тушь. Наша тушь, из Ордена: её легко отличить по лёгкому покалыванию ляписа.

— Как давно это здесь?

— Никто толком не знает, — Дима расслабленно откинулся на подоконник и заложил руки в карманы штанов. — Никитинский флигель долго стоял пустым, его открыли лет пять назад, тогда и нашли эту штуку. Она опасная?

— Ритуальные круги не несут вреда сами по себе, — рассеянно сказала я, устраиваясь на борту ванны и доставая тетрадь. Карандашные линии ложились на лист одна за другой; я перечерчивала сегмент, мысленно разделяя хитросплетение черт на знакомые смыслы. — Отдельные знаки могут долго хранить в себе отблески силы, но круг работает, только если внутри него стоит посвящённый. Нужно намерение, воля, концентрация, умение превратить мысль в энергию… без этого просто красивый рисунок. Ему лет пятьдесят, я думаю.