Гостевая часть Дивноводного была хорошо распланирована и застроена ровными квадратами: аккуратно пронумерованные линии пересекали переулки, названные в честь всех месяцев года по очереди. Достаточно было сказать, что тот или иной дом стоит на третьего декабря или четырнадцатого марта, чтобы понять точно, где искать этот адрес.

Дома были не в пример краше, чем в окрестностях Солёной. Нарядные, в основном деревянные, в два или три этажа, они красовались большими арочными окнами, флюгерами с выдумкой и верандами за резными перилами. Иметь летний дом в Дивноводном было модным в определённых кругах, и в тех же кругах в прошлом сезоне, очевидно, были в моде ткани в горох — такие мелькали здесь и там.

Почти все окна были закрыты ставнями. Поверх многих калиток висели таблички с одинаковыми рыбами.

— Это значит, что хозяева уехали до весны, — рассеянно пояснил Дима. — Здесь следят за порядком, у хозяев обычно есть договор с нашей администрацией.

Я кивнула. Зоя Игнатьевна упоминала что-то такое и с гордостью подчёркивала, что в Дивноводном не бывает мародёрства и краж, и следят больше за тем, чтобы непогодой не сорвало ставни, а снегом не проломило крышу. По весне хозяева сообщали в посёлок, к какому числу дом следует отпереть.

— Почему рыбы?

— У нас на гербе рыба, — Дима разулыбался в бороду. — Вы не видели разве? На въезде в город знак стоит, напротив остановки.

Остановку я помнила — там был изображён олень с рябиновыми ветвями вместо рогов, — а вот знак с рыбой как-то пропустила. Впрочем, если он напротив, то я, очевидно, смотрела в другую сторону.

— Здесь рыбные места?

— Ну, не особенно. Ерунда всякая ловится.

— Почему тогда рыба?

— О! Так вы не слышали? Это же история как раз для прогулки к ваннам!

Я глянула на него искоса и поглубже спряталась в шарф. Сегодня я поддела под пальто самый тёплый свой свитер и пока не пожалела об этом: было не так и холодно, но идти далеко, тем более что Дима не столько шёл, сколько прогуливался.

Мы постояли немного на деревянном мосту между Мартовским и Апрельским. Под высокими перилами здесь и там были подвешены колокольчики, но их звон всё равно терялся за шумом воды. Речка была по-горному быстрая и скакала по камням бурунами. Если здесь и водилась рыба, вряд ли на ней можно было построить серьёзный промысел.

— Это легенда, конечно, — лениво заметил Дима, переплетая свои пальцы с моими. Даже в перчатках это ощущалось очень остро. — Сказка такая, но очень старая. Рассказывают, будто целебные воды открыл здесь один служитель, чьего имени не сохранила история…

То было время большой боли и страшной хвори, и города пустели, пав перед её властью, и вороны кружили над домами, и тела гнили живыми. В спешке и страхе бежали люди из мёртвого города. Хаос воцарился на земле.

Тогда над гомонящей толпой поднялся один хромой свечник.

«Идите за мной, — сказал он. — Я видел сон, со мной говорил свет, и от него я знаю, где найти исцеление».

Люди пошли за ним, и шли они много дней. Впереди всех шагал, опираясь на посох, свечник — шагал и рисовал знаки о милости и благословении. Но хворь нашла путников даже вдалеке от родных мест. Здесь, в тени кедров, многие из них горели страданием.

«Ты солгал нам, — кричали люди в страхе. — Ты солгал нам, и мы умираем из-за тебя!»

«Я видел сон, — говорил свечник. — Я видел сон, и во сне я видел эти места».

И всё же в нём тоже зародилось сомнение. Один из всех он знал похоронный обряд, и день за днём он отпевал заболевших, которые пошли за ним, поверив в исцеление. Сила духа его истончалась, последние искры надежды гасли. И когда над свечником взяло власть отчаяние, он снова увидел сон.

«Я видел рыб! — закричал свечник на рассвете. — Я видел диво!»

Он ударил посохом в землю, и в ней открылся источник. Ручей сияющей дивной воды, бурлящий серебряной чешуёй невиданных рыб.

Всякий, кто испил той воды, был исцелён.

— Это похоже на Урок, — нахмурилась я. — Но такого Урока нет в Лекционарии.

— Это легенда просто, сказка, — Дима расслабленно хмыкнул. — Может, её и придумали, чтобы земля дачникам продавалась подороже. Вы же пробовали воду?

— Солёная.

— Но ведь не светится.

С этим поспорить было нельзя. Я никогда не видела светящейся воды — а если бы увидела, вспомнила бы всё, чему меня учили как инквизитора.

— И рыб в ней никаких нет, — продолжал Дима невозмутимо.

— И тигров, — поддакнула я.

— А?

— Нет никаких тигров. И рыб никаких нет. Одни только сказки.

Мне показалось, Дима нахмурился. Может быть, по поводу тигров у него было своё мнение.

🜛🜛🜛

— Достал он меня, — громогласно жаловалась Марфа Валерьевна. — Ни стыда, ни совести! Я уже и вежливо ему, и невежливо, но куда там! Всё собак порывалась спустить, но…

Она цокнула языком и раздражённо махнула рукой.

— Может зря вы так, Марфушка. Работа такая у человека…

— Это что ж за работа такая — к честным людям приставать?!

— Ну, такая работа…

Голоса донеслись раньше, чем мы поднялись на лестницу. Ступени в павильоне были мраморные, колонны венчали тигриные головы, и всё длинное здание ванн было такое монументальное, будто строили его князья для своих княжеских нужд.

Страшно подумать, каких денег стоит отапливать всю эту махину.

— …считаю, такую дрянь вообще нужно законодательно запретить. Эти писаки вытаскивают всякую грязь, пишут о ней провокации, а молодёжь от этого… ой, Наталья Алексеевна! Здравствуйте, здравствуйте! Димка, и ты здесь?

Судя по прищуру, от внимания Марфы Валерьевны не ускользнуло то, что мои пальцы так и лежали у Димы на локте. Я усилием воли заставила себя не отдёргивать руку: если уж я всерьёз решила рассмотреть возможность этой связи, следует привыкать к удивлённым взглядам местных.

— Доброго! Наташа согласилась посмотреть на роспись в Никитинской зале.

— Здравствуйте, — я чуть заметно склонила голову и начертила пару знаков. — С вами мы не знакомы…

Женщина смешалась. Собеседница Марфы Валерьевны была примерно её ровесницей, то есть наверняка разменяла седьмой десяток, но если Марфа Валерьевна вся казалась сделанной из громкого жизнелюбия, то её приятельница по-вдовьи горбилась и зыркала неприветливо из-под чёрного платка.

— Анна Петровна, — сухо представилась она. — В сезон я работаю на кранах.

— Очень приятно.

Про краны я уже знала: самый большой и парадный павильон Дивноводного стоял на седьмой линии, почти в центре дачного посёлка, и там в длинной галерее были установлены бюветы с кранами и фонтанчиками. В Дивноводном разливали шесть номеров минеральных вод, хотя в самой Государственной Здравнице их было только четыре.

Андрей Андреевич хвалился, что в павильоне стаканы стоят горками, а ещё продают стеклянные бутылки разных форм, с номерами, и стоит автомат с кроненпробками.

На зиму галерея закрывалась. А вот павильон с ваннами работал, но только частично: правое крыло было заперто, а вот из дверей левого вырывался пар.

— Сейчас ключи вам найду, — суетилась Марфа Валерьевна. — Где-то они у меня… вы раздевайтесь, раздевайтесь! Там хоть и закрыто, но тепло! У нас тут в самые суровые морозы всё равно что у Бога за пазухой!.. То есть, Наталья Алексеевна…

Я улыбнулась, а Марфа Валерьевна украдкой выдохнула.

Ключей у неё было великое множество. В холле мрамор и деревянные панели, над полукруглой стойкой мозаика, рядом — пустые сейчас стеллажи для полотенец и принадлежностей. А внутри стола настоящий кавардак и десятки гвоздиков и шурупов, на каждом ключ. Все ключи были подписаны, но висели, похоже, без какого-то порядка.

— Сейчас-сейчас, минутку буквально… Димка! Ты бы, может, с Лыткиным этим поговорил?

— О чём?