Я ножом смахнула репу в сотейник и принялась нюхать разномастные коробочки и баночки со специями. Их, похоже, пожертвовали для моей кухни разные хозяйки, потому что чёрных перцев здесь было сразу четыре, а лавровых листов — три. Зато соль была в заводской коробке, её я сама распечатывала.

Я сунула нос в очередную коробочку. Душица? А здесь шалфей, зачем вообще на кухне шалфей, если только не заваривать полоскание от кашля? Можжевельник…

Я перебирала травки по кругу, одну за другой, а моё сознание медленно уплывало всё выше, выше, выше.

Чувство расходилось, словно круги на воде. Цветные пятна, всё равно что мыльные пузыри, блестели бензиновым узором, наплывали друг на друга, множились и рассыпались искрами. Слой за слоем, план за планом, и только усилие сознания позволяло найти в этом смешении света фокус.

Я охватывала всё больше и больше — но сегодня неизвестный гость в лесу предпочёл молчать.

«Кедровый край», — повторила я про себя, наткнувшись в коробочке на хвойные иглы. Присыпала репу, чем пришлось, полила маслом, поставила на печь над самым огнём.

Что живёт в тебе, Кедровый край?

Если бы я была чуть более мнительной, я могла бы задуматься о том, не послышался ли мне тот рык. Долгая дорога, новое место, да и силы мои уже пошли на убыль; что только не мерещится посвящённым в таких обстоятельствах!.. В нашей ложе до сих пор рассказывают о целителе Суханове, который, не сумев подняться на новую ступень, в отчаянии бродил по улицам и рассказывал всем прохожим, будто они умирают от смертельной болезни. В Вежске это был единственный за всю историю случай, когда ложе пришлось отобрать у посвящённого символы Тайного знания.

Мой наставник говорил, что ему ещё долго казались гости — вернее даже, не они сами, а некое предчувствие, догадка о том, что кто-то из них может прятаться в человеке или в тенях. Василию Сергеевичу думалось, будто его силы не хватает больше для того, чтобы определить гостя в точности, хотя на самом деле никаких гостей не было.

Я легко могла бы решить, будто тот рык на самой грани восприятия был не больше, чем игрой моего воображения, прощальной фантазией о неслучившейся силе. Но я видела людей, страдавших от таких видений, и слышала много историй. И учили меня хорошо, и прежде всего меня учили верить — в том числе собственным глазам и ушам.

Этот рык был. Он был далеко, где-то глубоко в лесах, за много километров отсюда, в нехоженых, нечеловеческих местах. Вернее всего, это был один из тех гостей, что не несут вреда людям — в некоторых культурах их даже почитают как природных богов.

Если, конечно, этот гость не облюбовал для себя тело какого-нибудь вейца, которые жили в тех же лесах, неведомо как, неведомо точно где. И если вот так рычит занявший человеческое тело гость, то это очень, очень плохо.

За прошедшую неделю я сверилась с книгами и справочником астральных следов, провела пару ритуалов-просмотров и даже попробовала гадать на воске, хотя этот метод никогда не отличался особой точностью. Все мои знаки молчали. Во всех них было не больше смысла, чем в вяло шкворчащей в сотейнике репе.

«Кедровый край», — повторила я про себя, снова наткнувшись взглядом на табурет с высившейся на нём пачкой газет.

Я не слышала раньше этого названия. Я и о Дивноводном-то почти ничего не слышала. От Вежска до Силинской области было три с половиной дня железнодорожного пути. Говорят, Белозёровы обещали привести в Дивноводное электропоезд и даже начали строительство. Впрочем, когда оно закончится, меня давно уже здесь не будет.

А рык в лесу… может, это и вовсе ничего такого. Мало ли, от чего может рычать гость. Что вообще мы знаем о них — тех гостях, что скорее природные духи и сами по себе гуляют по миру? Я за всю свою жизнь не встречала ни одного и не знала никого, кто встречал бы, а ведь я — посвящённая одиннадцатой ступени, несколько лет служившая очищением. За это время я столкнулась с сотнями гостей.

С этими мыслями я ужинала, а потом мыла посуду, плескалась над тазом и долго листала книги, забравшись в кровать и укутавшись в одеяло. С этими же мыслями я засыпала. И проснулась — с ними же, и ещё несколько минут лежала, слепо глядя в потолок и не понимая, что меня разбудило.

Эфир был чист. Светлые пятна в соседних домах дышали мерно и казались тусклее обычного — верный признак, что люди вокруг спят.

Такого чистого спокойствия вокруг я не слышала нигде, кроме Дивноводного. Здесь была хорошая, мягкая тишина, воцерковленные жители, хорошие службы, ухоженное кладбище и добрые соседи, готовые помочь с печью и окнами, а из всех грехов — слегка недоученные дети. Чего ещё желать посвящённой Ордена, не правда ли?

🜛🜛🜛

Телефонная станция, она же почтамт, она же пункт ремонта радио- и телетехники, располагался в очаровательном каменном здании в гостевой части Дивноводного. Фасад был украшен кружевом лепнины, крышу венчал флюгер с рыбой, а по обеим сторонам лестницы лежали бронзовые тигры, некрупные, но сделанные довольно искусно.

В несезон станция работала только дважды в неделю, по вторникам и пятницам: об этом грозно предупреждало объявление на двери, рукописное и выцветшее.

Летом здесь было, наверное, не протолкнуться. По узорчатым плиточкам стучали каблучки приезжих дам, конверты разлетались по ящикам белыми птицами, суетились сотрудники, снова и снова звучало над залом ожидания отрывистое: «Звонок в Левиц, пройдите в третью кабинку». Сейчас же единственная оператор, женщина лет тридцати, сидела за стойкой вместе с конопатым мальчишкой. Ребёнок хлюпал носом и ныл, мать грозно стучала пальцем по учебнику. Учили названия планет — похоже, мальчик нахватал двоек по естествознанию.

— Добрый день, — я постучала по наборному дереву. Женщина встрепенулась, мальчик явно возрадовался наметившейся передышке. — Я бы хотела заказать звонок в Силинск, это возможно?

Оператор — её звали Елена Витальевна — немедленно ознакомила меня с прейскурантом и тарифами. Звонок домой, в Вежск, обошёлся бы мне в тридцать сколов за минуту, что было просто неприлично дорого. Возможность пообщаться с Силинском стоила заметно дешевле, всего восемь сколов.

Мне не очень-то хотелось звонить в Силинск. Но в местном лесу что-то живёт, и я не должна быть единственной посвящённой, которая об этом знает.

Вера Павловна взволнованно заверила меня, что никогда не слышала ничего подозрительного. Я полагала, что она говорила чистую правду: рык звучал далеко, на самой грани моего восприятия, и четвёртого уровня посвящения наверняка не было достаточно для того, чтобы его почувствовать.

Тем не менее, моё предупреждение о госте она восприняла ответственно и пообещала в следующую службу проверить, все ли её посетили, и где были те, кто решил не прийти. Ещё Вера Павловна собиралась обойти Дивноводное кругом, чтобы прочертить ещё одну линию очищения, и я пообещала помочь ей с этим. Но месте здесь тихие, Наталья Алексеевна, мирные места, и дышится всегда легко, и никогда никаких гостей…

На этом полномочия Веры Павловны в общем-то заканчивались, тем более что теперь в посёлке жил собственный инквизитор — который что-то слышал и которому, случись что, и отвечать перед высшим судом.

Этим инквизитором была я, и я готова была и слышать, и отвечать. Но я была достаточно хорошо обучена, чтобы понимать: тот гость, что рычал по ночам в глубине кедрового леса, был куда сильнее меня.

Вероятно, он живёт там очень, очень давно. Вероятно, он никогда не выйдет к людям. Вероятно, его присутствие не несёт никакой угрозы.

Но если вдруг это не так, я умру первой в Дивноводном. А те, кто выживут, едва ли смогут хорошо объяснить Ордену, что здесь случилось.

— Пятнадцать минут, пожалуйста, — вздохнула я.

В Ложе Силинска следовали восточной часовой традиции, славящейся культурой многочасовых ритуалов в полной тишине и изысканными титулованиями. Мне, посвящённой из северной ветви, теперь нужно было поскрипеть зубами и вежливо повторить местные приветственные формуляры.