Линна покачала головой, будто не хотела слышать этих слов, будто если она не будет их слушать, они перестанут быть правдой.

— Но я не потеряю себя! Я найду себя рядом с тобой!

— Линна ты так молода, так неопытна… Я не хочу делать тебя несчастной.

— Возьми меня с собой. Я хочу увидеть звёзды, космос, хочу с тобой летать. Я готова всё бросить и полететь с тобой. А ты не готов даже… дать мне шанс быть рядом, — голос Линны дрожал, но в нём уже не было мольбы, только упрямая, обжигающая решимость, которая рождается там, где кончается терпение. — Я не прошу тебя выбирать между долгом и мной. Я прошу просто… не отталкивать меня так, будто я лишняя тяжесть на твоих плечах.

Алор хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, тяжёлые и горькие, как пепел. Он смотрел на неё и видел, как в её глазах рушится целый мир — мир, в котором она верила, что достаточно просто быть нужной, чтобы её выбрали.

— Линна…

— Нет, дай мне сказать! — взмахнула она рукой, и слёзы лились по её щекам, но голос был твёрдым, звенящим, будто она сама себя держала на этом голосе, не давая упасть. — Я знаю, что ты боишься. Ты боишься, что если позволишь себе быть со мной, то потеряешь контроль, потеряешь себя, потеряешь путь домой. Но ты не думал о том, что, может быть, я и есть твой дом? Не стены, не корабль, не звёзды, к которым ты так стремишься… а я. Здесь. Сейчас. Рядом. Разве этого мало?

Алор сжал кулаки, и костяшки побелели. Ему хотелось шагнуть к ней, прижать к себе, спрятать её слёзы в своём плече, сказать: «Да, ты мой дом, ты всё», — и забыть про всё остальное. Но он знал: если он сейчас сделает этот шаг, он уже не сможет остановиться. И тогда рухнет не только его мир.

— Я не боюсьсебя потерять, — тихо, почти шёпотом, произнёс он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выковывал их из чего-то раскалённого и острого. — Я уже потерял. Потерял ту часть себя, которая могла бы спокойно уйти, не оглядываясь.

Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы договорить то, что разрывало его изнутри.

— Твой долг, Линна, быть здесь, с твоим народом, в твоём королевстве, со своим отцом. Ты — единственная у него дочь и наследница. Что станет с ним, если ты уйдёшь? Что станет с королевством, если его сердце улетит вслед за звёздами? Они не поймут. Они не простят. Они скажут, что ты предала их ради чего-то, что им не дано увидеть.

Линна закусила губу, пытаясь удержать новый поток слёз, но они всё равно катились, и она не вытирала их, будто хотела, чтобы он видел, как ей больно.

— А кто я? — продолжил Алор, и в его голосе прозвучала такая горькая ирония, что Линна невольно вздрогнула. — Я даже не рихтэн. У меня нет ни титула, ни рода, ни герба в этом мире. Здесь у меня нет прошлого, которое я могу открыть этому миру, не вызвав страха. Да, у меня есть сила… но этого мало, чтобы стать тем, кто достоин стоять рядом с принцессой. Примет ли меня твой отец? Примет ли меня твой народ?

Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни высокомерия, ни самобичевания, только голая, неприкрытая правда.

— Ты думаешь, я не хочу этого? Ты думаешь, мне не хочется схватить тебя, унести туда, где нет ни королей, ни церемоний, ни взглядов, которые режут, как ножи? Хочу. Каждый день. Каждую ночь. Но я смотрю на тебя и понимаю: ты не создана для тени. Ты создана для света. Для того, чтобы на тебя смотрели и восхищались. Чтобы твой отец мог гордиться, а народ — верить, что у них есть будущее. И я не хочу, чтобы ты однажды посмотрела на меня и сказала: «Из-за тебя я потеряла всё». Нет, Линна. Я не возьму тебя собой в неизвестность. Твой мир — здесь. Здесь твой дом, твой народ, твой отец, которому ты нужна.

Линна шагнула ближе, будто хотела прорваться сквозь ту невидимую стену, которую он сам между ними воздвиг. Её пальцы дрожали, но она не прятала рук, напротив, тянулась к нему, как тянутся к огню в ледяной темноте.

— Пройдёт время, и ты забудешь меня, — продолжал Алор, не повышая голоса, но каждое слово падало в тишину, как камень в тёмную воду, и круги от них расходились по всему её существу. — Ведь я не знаю, Линна, куда я полечу. Не знаю, придётся ли мне нырнуть в тот чёрный туннель, и сколько времени будут длиться мои поиски и путешествие. Как течёт время… сколько световых лет придётся преодолеть.

Он стоял перед ней в полумраке, и фонарики, висевшие среди лиан, бросали на его лицо разноцветные блики, и в этом свете он выглядел так, будто держал на плечах целый мир и боялся пошевелиться, чтобы не уронить.

Линна закрыла глаза. Слёзы текли, но она не вытирала их. Она просто стояла и дышала, и в каждом вдохе был его запах, и от этого было только больнее.

— Ты хотя бы скажи мне, — прошептала она, не открывая глаз. — Скажи, что ты чувствуешь. Не «не могу», не «не должен». Просто… правду. Одну правду. Одну. За всё это время.

Тишина. Долгая, тяжёлая, будто весь парк замер, ожидая его ответа.

— Я люблю тебя, — произнёс он тихо, и эти слова прозвучали не как признание, а как выдох мужчины, который слишком долго задерживал дыхание и наконец отпустил его, будто боялся, что, если произнесёт их громче, они рассыплются, как пепел. — Вот правда. Одна правда. За всё время. И именно поэтому я не могу остаться.

Тишина, которая последовала за этими словами, была не пустой — она была густой, тяжёлой, как воздух перед грозой, и Линна чувствовала, как она давит на плечи, как она заполняет каждый уголок этой ниши в лабиринте, где они стояли, и некуда было деться ни от неё, ни от его взгляда, который был сейчас таким открытым, таким беззащитным, что больнее всего было не то, что он сказал, а то, как он на неё смотрел.

— Ты говоришь, что любишь меня, — прошептала Линна, и её голос стал тише, но от этого не слабее, скорее наоборот, в нём появилась та обнажённая, звенящая сила, которая бывает только у тех, кому больше нечего терять. — Но разве любовь — это когда ты решаешь за другого, что для него лучше? Разве любовь — это когда ты уходишь, даже не дав мне права выбрать? Ты говоришь «люблю» и тут же решаешь за нас двоих. А меня ты спросил, чего я хочу?

Алор сжал кулаки, и костяшки побелели. Он хотел бы солгать, хотел бы сказать: «Да, любовь именно такая», чтобы оправдать свою решимость, чтобы поставить точку, чтобы уйти и не оглядываться. Но не смог. Потому что она была права, и эта правда горела в нём сильнее, чем любое желание.

— Я готова всё бросить и полететь с тобой, — сказала Линна, и её голос не дрогнул, будто она произносила не дерзость, а самую простую, самую честную вещь на свете. — Да, я молода, мне всего восемнадцать. Но не думай, что я наивна и не понимаю, о чём говорю и какое принимаю решение. Я отдаю себе отчёт. Каждый день, каждый час, каждое мгновение, когда смотрю на тебя и думаю: вот он, вот тот, ради кого стоит рискнуть.

Она шагнула ближе, и фонарик над её головой мигнул, и в его свете её глаза блеснули не слезами, а чем-то более упрямым, более живым.

— Я люблю королевство, отца, народ, — продолжила она, и каждое слово звучало твёрже предыдущего. — Но иногда мне кажется, что я рождена для чего-то большего. Меня всегда тянуло в небо. Ещё до того, как ты появился, ещё до того, как я узнала, кто такие рихтэны и крылья и звёзды, я стояла на башне и смотрела вверх, и что-то звало меня, что-то, чему я не могла дать имя. А теперь я знаю имя. И ты его носишь.

Алор стоял неподвижно, будто каждое её слово вбивало в него гвоздь, и он боялся пошевелиться, чтобы не разорвать собственную кожу. Он смотрел на неё так, словно пытался запомнить каждую чёрточку, каждый отблеск фонариков в её глазах, каждую слезинку, что дрожала на ресницах, но не падала, будто и она держала их из последних сил, не желая плакать перед ним, не желая давать ему ещё один повод сказать «ты слишком молода».

— Думаешь, я хочу выйти замуж за Фэрриса или другого принца? — спросила она, и в её голосе мелькнула такая горечь, что Алор невольно вздрогнул. — Жить во дворцах, эти бесконечные церемонии, ритуалы, придворные, которые улыбаются тебе в лицо и шепчут за спиной? Сидеть на троне, вышивать гобелены, рожать наследников и делать вид, что мне достаточно этого? Я хочу свободы, Алор. Не трона, не короны, не шелков. Свободы. И ты единственный, кто может мне её дать.