Когда они наконец закончили, Линна встала, расправила плечи и вышла из опочивальни, чеканя шаг так, будто хотела доказать не только дворцу, но и самой себе: она — принцесса, наследница, которая не нуждается ни в чьих оценках.

В коридоре её догнал тихий шёпот фрейлин:

— Она сегодня какая-то другая…

— Да, будто внутри у неё что-то зажглось.

Линна не обернулась. Она шла вперёд, стараясь не думать о синеволосом пленнике, о его сапфировых глазах и о том, как странно и неуютно было от его слов.

«Он мне безразличен, — повторяла она, спускаясь по парадной лестнице к тронному залу, и с каждым шагом старалась сделать эту мысль твёрже, будто вбивала её в ступени. — Абсолютно безразличен. Просто ещё один чужак, которого скоро казнят либо заставят служить короне. Не больше. Не меньше. Да только за его дерзкий тон его стоило бы отправить на плаху…»

В груди снова вспыхнуло раздражение — горячее, обидное, почти горькое. Ей вдруг захотелось вернуться в темницу, снова постучать по решётке, сказать ему что-нибудь такое, от чего эта невозмутимость наконец треснет, как тонкий лёд под тяжёлым сапогом. Хотелось увидеть хоть тень эмоции: злость, досаду, даже презрение, что угодно, лишь бы не это ледяное спокойствие, от которого она чувствовала себя одновременно слишком заметной и совершенно невидимой.

«Пусть себе сидит, — думала она, замедляя шаг у высоких дверей тронного зала, где уже собирались придворные, шурша шелками и звеня украшениями. — Пусть цепями гремит и с пауками договаривается. Пусть делает что хочет. Мне всё равно».

Тронный зал был устроен так, чтобы каждый входящий чувствовал себя песчинкой в океане величия: колонны из белого мрамора уходили ввысь, будто пытались дотянуться до самих богов, хрустальные люстры дробили свет на тысячи острых бликов, и казалось, что по стенам бегут живые искры. В центре, на возвышении, стоял золотой трон, украшенный самоцветами размером с кулак, каждый из них сверкал так, словно в нём заперли по маленькому солнцу.

Но вся эта роскошь не производила на принцессу Линну ровно никакого впечатления. Для неё этот зал был не символом власти, а просто очень большим и ужасно шумным помещением, где слишком много придворных пытались выглядеть важнее, чем они есть. Она сидела, лениво постукивая ногтем по подлокотнику, и чуть наклонила голову, будто рассматривала диковинного жука, который зачем-то заполз на трон. Губы её едва заметно кривились не от злости, а от той особой скуки, которая бывает, когда знаешь наперёд каждую реплику, каждый жест, каждый вздох. В её позе читалось всё: раздражение, упрямое нежелание показывать, что происходящее её хоть сколько-нибудь волнует, и отчаянная надежда, что кто-нибудь наконец сообразит, что ей невыносимо скучно, и придумает хоть что-то, чтобы её развлечь.

Король Велдор Третий, напротив, сиял, как свежеотполированный солнечный диск — и даже ярче. Рядом с ним, вытянувшись в струнку и чуть склонив голову, замер советник Грач. Его длинные пальцы нервно теребили край рукава, сплетаясь и расплетаясь в замысловатые узлы, а взгляд был устремлён строго вперёд, будто он боялся, что малейшее движение выдаст его истинные чувства. Для советника этот зал был храмом порядка, и любое отклонение от ритуала причиняло ему почти физическую боль.

В правом ряду сидели министры, казначей, капитаны и старшие советники — терранцы, привыкшие к тяжести ответственности и потому сидевшие прямо, будто проглотили по железному пруту. В левом — советники младшего ранга, важные лорды и главные титулованные придворные дамы: они держались чуть менее уверенно, переглядывались, но изо всех сил старались выглядеть так, будто они тут не случайно, а по важному делу.

— Линна, моя драгоценная звёздочка! — воскликнул Велдор, всплеснув руками так энергично, что корона едва не слетела окончательно. — Принц Фэррис из Четвёртого королевства прислал ещё один подарок. На этот раз — золотую клетку с певчей птицей. Ты же любишь музыку!

Линна покосилась на клетку, где несчастная птичка металась между золотыми прутьями, и спокойно ответила:

— Я люблю музыку, отец, а не демонстрацию богатства. И уж точно не люблю, когда меня сравнивают с пленницей.

Придворные дружно ахнули, а Велдор только рукой махнул:

— Опять ты со своими метафорами… Ну подумай сама: принц из Четвёртого — отличная партия. Молодой, воспитанный, в родословной ни одного бунтовщика за последние двести лет. Да и подарки у него… щедрые.

Линна чуть приподняла бровь:

— То есть мне стоит выйти замуж за того, у которого в роду не было бунтовщиков и который считает, что лучший способ понравиться это запереть кого-нибудь в золоте?

Советник Грач едва слышно кашлянул, будто пытался этим звуком вернуть разговор в русло приличий.

— Ваше высочество, — сдержанно произнёс он, — речь идёт не о клетке, а о внимании высокопоставленного лица. Такие знаки внимания, как часть дипломатического этикета.

— Тогда пусть он выражает свой этикет где-нибудь в другом месте, — буркнула Линна. — Мне и без того хватает внимания.

Велдор наклонился вперёд, опершись локтями о подлокотники трона, и заговорил уже тише, без прежней напыщенности:

— Линна… я понимаю, что тебе эти ухаживания кажутся нелепыми. Но ты — наследница. И каждый твой шаг, каждый отказ, каждое «мне не нравится» отзывается не только в нашем дворце, но и в соседних королевствах. Принц Фэррис — это союз, который укрепит наши северные границы.

Линна на секунду перестала постукивать ногтем.

— А если я скажу, что не хочу укреплять границы ценой собственной свободы? — тихо спросила она.

— Никто не просит тебя жертвовать свободой, — мягко ответил Велдор. — Но иногда свобода — это не отсутствие ограничений, а умение выбирать, какие ограничения ты принимаешь.

Линна хотела было возразить, но осеклась. Вместо этого она кивнула на стопку свитков, лежавших на небольшом столике у подножия трона:

— Это что, новые письма?

Грач тут же оживился, будто ухватился за возможность перевести тему в более безопасное русло:

— Да, ваше высочество. Приветственные письма от принцев близлежащих королевств. Плюс ещё три предложения о браке от менее крупных домов. И… ещё один подарок, на этот раз от младшего принца Восьмого королевства. Шкатулка с набором редких эфирных масел. Говорят, они способны пробуждать самые светлые чувства.

Линна фыркнула:

— То есть теперь меня пытаются завоевать через обоняние? Может, мне ещё и нос заткнуть, чтобы не поддаться чарам?

Велдор не выдержал и рассмеялся — громко, искренне, так, что даже строгие министры в правом ряду позволили себе едва заметные улыбки.

— Ох, Линна… с тобой ни один дипломат не справится. Но именно поэтому мне важно, чтобы ты подошла к этому серьёзно. Не ради меня, не ради этикета, а ради себя. Выбери того, кто не будет пытаться купить твоё расположение птицами в клетках или духами в шкатулках.

Линна посмотрела на отца впервые за всё время разговора без привычной иронии.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я прочитаю письма. Но не обещаю, что найду там хоть одно слово, которое заставит меня передумать. Но если хоть в одном из них будет сравнение меня с цветком, я лично отправлю этот цветок обратно в горшке, с запиской: «Спасибо, но я предпочитаю деревья. Они хотя бы не вянут за неделю».

Придворные снова ахнули, но на этот раз в их вздохах слышалось не осуждение, а едва сдерживаемое веселье. Даже Грач позволил себе лёгкую улыбку, совсем на мгновение, будто сам удивился, что способен на такое.

Велдор откинулся на спинку трона и удовлетворённо кивнул:

— Вот и славно. Пусть будет так. А пока… может, оставишь птичку? Не как символ, а просто как живое существо, которому можно дать немного свободы. Если захочешь, мы откроем клетку прямо здесь. Пусть полетает по залу.

Линна посмотрела на птичку, которая всё ещё металась по золотой тюрьме, и вдруг почувствовала, как раздражение понемногу уступает место чему-то другому, не покорности, а скорее тихой решимости.