И отступил. Один шаг. Два. И каждый шаг был как рана.

А потом он развернулся и ушёл, растворяясь в предрассветной дымке, среди мерцающих фонариков, которые уже не казались волшебными — они просто освещали пустую аллею, по которой он уходил туда, где его ждали звёзды и долг.

Линна осталась одна. Прислонившись к кустам, с губами, которые всё ещё хранили вкус его поцелуя, и сердцем, которое только что научилось любить и потерять в один и тот же вечер.

Где-то в глубине парка заухала сова, и Линна слабо улыбнулась сквозь слёзы. Она не смотрела ему вслед. Она знала: если посмотрит, то не выдержит. Вместо этого она подняла голову к небу, где последние звёзды ещё не погасли, и прошептала в тишину:

— Лети. Пусть звёзды будут к тебе добры.

Линна вытерла щёки от слёз, расправила подол, пригладила волосы и пошла обратно, к свету, к музыке, к шуму бала, который даже не подозревал, что в его тёмном углу только что родилась и чуть не умерла целая вселенная.

Рассвет подкрался к дворцу тихо, будто боялся спугнуть последние мгновения прощания. Небо наливалось бледно-розовым, переходящим в золото, и первые лучи скользили по шпилям, по мозаичным плиткам, по статуям, которые за ночь успели покрыться росой. Воздух был прохладным, звенящим, и в нём чувствовалось что-то новое, словно мир, затаив дыхание, ждал, когда начнётся следующий отсчёт.

А в своих покоях Линна лежала в постели с открытыми глазами. Она не спала остаток ночи, а смотрела в потолок, слушала, как за окном шепчет ветер, ловила каждый звук — шаги в коридоре, тихий голос стражника, скрип половиц. И знала: в этот самый момент Алор говорит с королём, закрывает последнюю страницу той истории, где он был её телохранителем.

— Ты исполнил клятву, — произнёс Велдор, и голос его звучал не как приговор, а как освобождение. — Твой долг перед нами закрыт. Ты защитил то, что было доверено, и сделал это не ради наград, а потому что таков твой путь.

Алор склонил голову не в поклоне, а в признательности.

— Спасибо, что позволили мне быть здесь, — тихо ответил он. — И спасибо, что не стали просить остаться. Ну… и не казнили меня в своё время, и не отдали в цирк, — пошутил он, и в этой шутке была не дерзость, а лёгкая, горьковатая благодарность за то, что его когда-то не сломали.

Король едва заметно улыбнулся с той тихой гордостью, которую испытывают, когда отпускают того, кто стал за короткое время дорог.

— Я не стану просить, — сказал он твёрдо, но мягко. — Потому что знаю: если ты останешься не по своей воле, ты перестанешь быть тем, кем ты есть. А я видел тебя в деле. Этого достаточно. Пусть твой долг теперь будет там, где твоё сердце. И я не стану спрашивать, куда ты пойдёшь.

Алор не стал ничего отвечать и даже не кивнул. Просто принял эти слова короля как дар — не громкий, не блестящий, но самый ценный: право уйти, не чувствуя себя предателем.

Он покинул дворец, не оглядываясь. У ворот стражники почтительно расступились, капитан гвардейцев хлопнул его по плечу и пожелал доброй дороги. Алор поднял взгляд к небу, где звёзды уже растворялись в свете нового дня, теряя свою ночную силу. Он не оглядывался на дворец, не искал в окнах знакомый силуэт. Он знал: если увидит её, даже на мгновение, вся его решимость рассыплется, как песок под ветром.

— Пора, — сказал он, и рихтэны, ждавшие чуть поодаль, кивнули, понимая без слов.

Но они не стали взмывать в небо. Вместо этого парни пошли рядом с Алором по узкой тропе, петлявшей между кипарисами, вниз, к реке, туда, где в гроте был корабль.

А Линна всё лежала в своей постели, теперь уже зажмурившись, сжав в пальцах край одеяла, как будто это могло удержать её от того, чтобы вскочить, выбежать, догнать. Она надеялась, что он зайдёт к ней. Тихо постучит, войдёт, скажет хоть слово, хоть «прощай», хоть «я должен», хоть «я вернусь». Или вовсе ничего не скажет, просто встанет у двери, посмотрит на неё, и она поймёт: он остаётся.

Но была тишина. Только где-то далеко пропел петух, да скрипнула дверь в коридоре. И эта тишина была громче любого крика.

Линна лежала так до тех пор, пока к ней не пришли фрейлины вместе с мадам Бёрн, чтобы подготовить её к утреннему туалету. Они вошли, болтая, перешёптываясь, обсуждая, кто из гостей уехал, кто задержался, какие ленты лучше подойдут к её платью для прощального завтрака.

— Ваше Высочество, вы сегодня такая бледная! Может, чаю с мёдом? Или лучше сразу с капелькой настойки? Говорят, после бала все принцессы немного… не в себе, — щебетала одна из фрейлин, ловко расправляя складки на платье.

Мадам Бёрн окинула Линну строгим взглядом, но в нём было не осуждение, а забота, такая, какая бывает у тех, кто привык скрывать чувства за строгостью.

— Не волнуйтесь, Ваше Высочество, — тихо сказала она, наклоняясь ближе, чтобы застегнуть брошь. — День будет хлопотным, но вы справитесь.

И именно от неё, Линна и узнала правду, не сразу, не в лоб, а между делом, когда речь зашла о том, кого сегодня стоит ожидать на завтраке.

— Алор покинул дворец, — спокойно произнесла мадам Бёрн, будто это была самая обычная новость, вроде погоды или меню. — Его провожают рихтэны. Теперь вас незачем охранять так тщательно: угроза миновала, а ваш телохранитель исполнил свой долг.

Слова прозвучали буднично, но ударили точно в сердце. Линна почувствовала, как у неё похолодели пальцы, а в горле встал ком, который она не могла проглотить.

— Он… ушёл? — переспросила она, и голос её прозвучал слишком ровно, слишком тихо, будто она боялась, что если скажет громче, то заплачет.

— Да, Ваше Высочество. Час назад.

Фрейлины продолжали суетиться, не замечая, как побледнела принцесса, как она вцепилась пальцами в ткань платья, будто искала опору в чём-то материальном, в чём-то, что не могло исчезнуть.

«Час назад».

Не на рассвете, как он говорил, а всего лишь «час назад». И даже не зашёл к ней.

Линна кивнула, не глядя ни на кого.

— Хорошо, — прошептала она, а потом чуть громче: — Хорошо. Значит, сегодня мы будем с гостями и прощаться с теми, кто уезжает.

Мадам Бёрн на мгновение задержала взгляд на её лице, будто хотела что-то добавить, но не стала. Просто наклонила голову в едва заметном кивке и отошла, давая фрейлинам закончить сборы.

Когда дверь за ними закрылась, Линна наконец позволила себе выдохнуть. Она подошла к окну и распахнула створки. Утренний, свежий воздух ворвался в комнату, и она посмотрела вдаль. Где-то там, за горизонтом, улетал её Алор. Её несбыточная мечта, та, что вспыхнула так ярко, что ослепила, и погасла так быстро, что оставила после себя не пустоту, а шрам, который будет напоминать о себе каждый раз, когда она поднимет голову к небу.

Он был первым мужчиной, который подарил ей ошеломляющий поцелуй, такой, от которого мир на мгновение перестал существовать, остались только его руки, его голос, его дыхание. Он был первым, в кого она влюбилась, познав это чувство не как лёгкое волнение, а как бездну, в которую хочется падать снова и снова. И теперь эта бездна стала частью её: не грузом, но опытом, не раной, а силой, которую она научится использовать.

Она постояла у окна ещё минуту, позволяя ветру остудить горячие щёки, а потом закрыла створки, и покинула покои.

А во дворце жизнь текла по-прежнему, но словно в замедленном ритме. Кто-то из гостей всё ещё нежился в постели, отходя после бала, а кто-то уже вовсю бодрствовал. Линна же брела по залам, механически отвечая на поклоны, принимая благодарности, прощаясь с теми, кто уезжал. Её движения были плавными, лицо спокойным, и никто не догадался бы, что внутри неё всё дрожит, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Она кивала, улыбалась, говорила нужные слова, но делала это так, словно наблюдала за собой со стороны, будто настоящая Линна осталась где-то в саду, в той зелёной нише, где ещё пахло ночными цветами и его запахом.