Алор закрыл глаза. Ему хотелось сказать, что свобода — это не всегда полёт, что иногда свобода — это умение остаться там, где тебя любят, и не бежать от того, что тебя держит. Но он знал: она говорила не о бегстве. Она говорила о выборе. О праве выбирать, которое он забирал у неё каждый раз, когда говорил «я не могу» или «тебе лучше здесь». Ведь он тоже хотел свободы, и сделать свой выбор. Не за этим ли он летел на Аэлуру?

Он открыл глаза, взял её за плечи — мягко, но твёрдо, будто хотел удержать её на месте, чтобы она услышала каждое слово, которое он собирался произнести.

— Любовь, Линна, — это когда я не хочу, чтобы ты платила своей судьбой за моё желание держать тебя рядом, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни высокомерия, ни желания победить в споре, только горькая, выстраданная правда, которая досталась ему дорогой ценой. — Если я возьму тебя с собой, я украду у тебя трон. Украду у твоего отца дочь. Украду у твоего народа наследницу. И, может быть, сегодня, сейчас, в эту ночь, ты будешь счастлива. Может быть, ты будешь счастлива месяц, год, пять лет. Но однажды ты посмотришь на меня, и в твоих глазах я увижу не любовь, а вопрос: «А что, если бы я осталась?» Не упрёк, не злость — вопрос. Тихий, страшный, который ты будешь задавать себе каждый раз, когда увидишь звёзды, каждый раз, когда вспомнишь отца, каждый раз, когда не услышишь, как в твоём королевстве играют свадебный марш, но не для тебя. И этот вопрос убьёт меня. Медленнее, чем любой клинок. Потому что я буду знать, что это я вложил его тебе в душу.

Его руки дрожали на её плечах, и он не мог это скрыть — не от неё, которая чувствовала каждую вибрацию его пальцев, как чувствуют дрожь земли перед землетрясением.

— Ты говоришь, что хочешь свободы, — продолжил он тише, и голос его стал не жёстче, а мягче, и от этой мягкости было только больнее. — Но свобода — это не моя рука, которая тянет тебя за собой. Свобода — это когда ты выбираешь сама, без оглядки на меня, без оглядки на то, что я могу уйти. И если ты выберешь остаться — это тоже свобода. Не меньшая, чем полёт.

Линна покачала головой, и слёзы наконец упали — одна, вторая, третья, — тихие, без всхлипов, будто она уже перешагнула через ту черту, за которой плачут от бессилия, и теперь плакала от чего-то другого: от нежности, от усталости, от понимания, что он прав и неправ одновременно, и что в этом пространстве между его правотой и её правдой нет места, где они могли бы встретиться — не сейчас.

— Ты прячешься за моим будущим, — прошептала она, и в этих словах не было злости, только тихая, безжалостная ясность. — Ты говоришь «я боюсь за тебя», но на самом деле ты боишься за себя. Боишься, что если останешься, то уже не сможешь уйти. Боишься, что я окажусь сильнее твоего долга. И ты прав. Я окажусь. Потому что я уже сильнее. Я люблю тебя — и не боюсь этого. А ты боишься. И это единственная правда, которую ты не хочешь признать.

Алор разжал руки на её плечах и отступил на шаг, и в этом шаге была не победа, а сдача — не ей, а себе, тому в себе, что всё ещё пыталось держаться за «не могу», «не должен», «так правильно».

Он не ответил. Потому что она была права. И он это знал. И именно поэтому молчал.

Где-то в парке снова заухала сова, и Линна подумала, что эта птица единственная в этом саду, кто не врёт, не прячется и не боится. Просто живёт. Просто летает. Просто есть.

Линна опустила голову, и прядь волос упала ей на лицо, скрывая слёзы, но не могла скрыть дрожь в плечах. Она стояла перед ним, такая хрупкая и в то же время такая упрямая, что у него сжималось сердце, будто кто-то медленно скручивал его в тугой узел, и каждый виток отзывался болью.

— Я улетаю, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без надрыва, будто он уже тысячу раз отрепетировал эти слова в тишине своих ночей, чтобы не выдать, как тяжело их произносить. — Ты в безопасности, как и королевство. С вами рихтэны. Моя клятва твоему отцу выполнена.

Линна не вскрикнула, не заплакала, не бросилась к нему, не стала хватать за руки. Она просто кивнула, будто давно ждала этих слов.

— Когда?

— На рассвете. С королём я переговорю.

Алор посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни холодности, ни отстранённости, только горькая честность, от которой становилось не по себе, потому что она была слишком настоящей, слишком острой.

— Я не знаю, Линна, — тихо продолжил он. — Не знаю, в какой галактике нахожусь. Я провалился сквозь чёрную дыру, и если я полечу, то буду лететь вслепую, ориентируясь по звёздам, которых не узнаю. Может, я найду дорогу. А может, нет. И тогда те, кто ждёт меня там, за звёздами, так и будут стоять у порога, смотреть в небо и надеяться, что я вернусь. Они будут надеяться даже тогда, когда надежда уже станет болью.

— Тогда зачем? — прошептала она, и в этом вопросе не было упрёка, только искреннее, обнажённое непонимание, будто она пыталась разглядеть в его решении хоть крошечный просвет, куда могла бы проскользнуть её надежда.

— Потому что я должен попытаться, — ответил он, и каждое слово давалось ему тяжело, будто он выталкивал их из себя, преодолевая сопротивление собственной души. — Потому что там есть те, кто меня ждёт. Мои родные. Мой народ. И я не могу просто стереть их ожидание, как пыль с камня. Не имею права.

Он сделал паузу, подбирая слова, которые не ранили бы сильнее, чем уже ранило само прощание.

— Благодаря тебе я понял, что такое ответственность, долг, любовь. Ты научила меня видеть не только звёзды, но и тех, кто остаётся на земле. У каждого из нас есть бремя, от которого мы не можем отказаться. Моё — там. Твоё — здесь. Но нас разделяет космос и время.

Линна подняла на него глаза, и в них не было ни ненависти, ни обиды, только тихая, горькая ясность, будто она наконец увидела всё целиком, без прикрас.

— Ты хочешь сказать, что не обещаешь вернуться? — спросила она спокойно, почти буднично, будто речь шла не о её сердце, а о чём-то далёком и неважном.

— Я не стану этого обещать, — твёрдо произнёс он, глядя ей прямо в глаза, не прячась. — Потому что не знаю, как течёт время по ту сторону чёрной дыры. Может, для меня пройдут годы, а здесь минует мгновение. Или, наоборот. Я не хочу давать тебе надежду, которая станет пыткой, если я не вернусь.

Она кивнула, будто принимая не только его слова, но и эту жестокую честность как дар — пусть и горький.

— Хорошо, — прошептала она. — Тогда просто скажи ещё одно. Скажи, что я была для тебя не просто долгом. Не просто той, кого нужно было охранять. Скажи, что хоть что-то из того, что было, между нами, было настоящим.

Алор шагнул к ней, но остановился, не решаясь коснуться, будто боялся, что одно прикосновение сломает его решимость.

— Всё было настоящим, — тихо, но твёрдо сказал он. — Каждый взгляд, каждое слово, каждый миг, когда я стоял у твоей двери и слушал, как ты смеёшься. Всё. Даже то, что я сейчас ухожу. Это тоже настоящее. Не потому, что я не люблю тебя. А потому, что люблю. И хочу, чтобы ты была счастлива. Не завтра. Не когда-нибудь. А всегда.

Линна закрыла глаза, словно пытаясь удержать в памяти его голос, его взгляд, эту минуту, когда он был ещё здесь, ещё принадлежал ей хоть немного.

— Тогда лети, — прошептала она, открывая глаза и глядя на него без упрёка, без слёз, с той тихой силой, которая рождается только из настоящей любви. — Лети и найди свой путь. И если, когда-нибудь ты сможешь вернуться — я буду здесь. А если нет… я всё равно буду помнить. И буду жить. Не ради тебя. Ради себя. Но с тобой в сердце. Лети и найди дорогу домой. И все равно знай: я тебя не забуду. Никогда.

Алор медленно протянул руку и коснулся её волос, так легко, будто боялся спугнуть её силу, её решимость, её свет.

— Спасибо, — тихо сказал он. — За то, что ты не умоляла меня остаться. За то, что дала мне уйти, не превращая это в предательство.

Он наклонился, поцеловал её в лоб — легко, как дотронулся бы до чего-то священного, затем коснулся её щеки, провёл большим пальцем по скуле, и на мгновение они застыли так, будто время остановилось.