Хвост, обычно плотно прижатый к ноге, сейчас слегка подрагивал в такт движениям не от волнения, а как продолжение этого ритма, как ещё одна точка опоры, которой никто не видел, но которую он чувствовал каждой клеткой тела.

Ещё пять повторений. Ещё десять. Он не считал — он просто двигался, позволяя телу делать то, что оно умеет лучше всего: держать удар, держать равновесие, держать путь. И с каждым толчком от пола образ Линны не исчезал, она появлялась снова — рыжие волосы, сливовые глаза, насмешливо приподнятая бровь. И в этом было что-то до странности притягательное: она не боялась быть неудобной, не пыталась казаться лучше, чем есть. Она спорила с королём, язвила перед пленником, рисковала, нарушая приказы, и делала это так, будто сама верила, что мир обязан под неё подстроиться.

«Упрямая, — подумал он, чуть склонив голову и напрягая мышцы в очередном плавном, выверенном движении. — Вздорная, капризная, невыносимая».

Он снова сосредоточился на дыхании, на ритме, на ощущениях в теле — на том, что можно контролировать. Алор сделал ещё несколько отжиманий, потом замер в упоре, и медленно опустился на пол, сел, прислонившись спиной к стене, и несколько мгновений просто дышал, чувствуя, как по телу расходится тепло после нагрузки. Потом снова поднялся, готовый к следующему кругу. Он сделал ещё один глубокий вдох, выпрямился и продолжил тренировку — чётко, без суеты, будто уже шагал по палубе своего корабля, оставляя этот дворец, эти позолоченные залы и эту невыносимую, прекрасную, бесконечно раздражающую принцессу далеко позади.

А уже на следующий день во дворце всё завертелось с такой скоростью, что принцессе, королю, советнику и капитану гвардии оставалось только удивляться, как мир, ещё вчера казавшийся надёжным и устоявшимся, вдруг пошёл трещинами по всем швам.

Дело в том, что в королевстве случилось сразу несколько событий и все они требовали срочного решения, причём одновременно, будто кто-то нарочно подгадал момент, чтобы ударить по королевству со всех сторон сразу. Словно судьба открыла календарь, ткнула пальцем наугад и сказала: «А давайте сегодня всё сразу!»

Во-первых, тот самый упавший крюк, о котором все уже почти забыли, оказался лишь увертюрой к большому бедственному концерту. В оружейной башне рухнул старый стропильный брус и вниз полетели три связки копий, тяжёлый щит с гербом прадеда Велдора (того самого, который, по легенде, мог взглядом заставить шторм извиниться и уйти в сторону), и, что хуже всего, единственный экземпляр «Трактата о военной тактике», над которым летописец корпел десять лет. Теперь трактат лежал внизу, помятый и слегка проткнутый копьём, словно судьба решила, что десяти лет достаточно, и поставила в нём жирную, остроконечную точку.

— Это дурной знак! — провозгласил советник Грач, размахивая помятой страницей так энергично, будто надеялся этим жестом отпугнуть ещё десяток грядущих катастроф. — Боги гневаются!

— Боги тут ни при чём, — буркнул старый капитан гвардии, поправляя повязку на руке. — Просто балки сгнили. Но хуже другое: у нас теперь не хватает копий для второй линии, а трактат… ну, его можно переписать. Наверное. Если летописец не упадёт в обморок при виде того, что осталось.

Придворные переглядывались с таким видом, будто бы пришли на тихий утренний чай, а попали на репетицию военного парада в ураган. Они привыкли, что проблемы решаются где-то за закрытыми дверями, тихо и незаметно, а теперь беда ворвалась в их уютный мир с грохотом падающего дерева, звоном металла и шуршанием испорченного пергамента.

Во-вторых, на восточной границе заметили подозрительное движение: всадники в тёмно-зелёных плащах кружили у перевала, будто примерялись, где удобнее будет пройти. Разведчик, вернувшийся с донесением, так трясся, что едва мог говорить, и слова у него вырывались короткими, рваными фразами, как стрелы из неисправного арбалета:

— Они не нападали… они… смотрели. Как будто считали, сколько у нас гвардейцев и стражников у ворот и сколько лошадей в конюшне.

Капитан гвардии нахмурился, слушая это, и пальцы его невольно потянулись к рукояти меча, будто он уже видел этих всадников перед собой.

— Считают, — повторил он тихо, и в этом слове прозвучало больше тревоги, чем во всех криках советников вместе взятых. — Значит, готовятся.

В-третьих, в казармах случился маленький, но очень выразительный бунт: гвардейцы отказались надевать парадные кирасы на ночные дежурства.

— В них холодно, тяжело, и вообще они только для парадов! — угрюмо заявили они.

Капитан пытался взывать к чести, но в ответ услышал:

— Честь честью, а спина болит. Пусть принц Морнтара сам в своей блестящей жестянке на стену лезет.

И хуже всего было то, что в этих словах слышалась не просто усталость, а глубокая, выстраданная обида на весь этот парад, на блеск и на то, что их заставляют играть роль героев, когда на самом деле им хочется просто нормально нести службу.

Дворец в эти дни напоминал растревоженный муравейник, где каждый муравей почему-то уверен, что именно он знает, как спасти королевство. Придворные метались по коридорам, советник размахивал бумагами так, будто это были флаги, которыми он подавал сигналы невидимому флоту, стражники хмуро переглядывались, а в оружейной слышался грохот, ругань и редкие вскрики: «Осторожно, тут копьё!» — словно кто-то пытался собрать обратно то, что свалилось с потолка, и при этом не пораниться.

Но хуже всех приходилось принцессе Линне. Её главной бедой оказалось вовсе не копьё в трактате и не всадники у перевала. Главной бедой было… пророчество. А точнее, та самая история про свадьбу, которую Алор так поэтично рассказал в тронном зале. С тех пор мадам Бёрн, главная фрейлина, взяла эту историю на вооружение и теперь использовала её как универсальный аргумент в любом споре.

— Видите, ваше высочество, даже небеса подают знаки! — щебетала она, размахивая веером так, будто разгоняла не воздух, а сомнения. — Надо срочно выбрать жениха, пока не случилось чего похуже! А то вдруг видение пленника — это предупреждение, что время на исходе!

Линна при этих словах чувствовала, как у неё начинает дёргаться глаз, а зубы сжимаются так, что казалось, ещё немного и они раскрошатся в мелкую крошку. От одного упоминания «той самой свадьбы» у неё начинала болеть челюсть, будто она только что раскусила камень. Ей хотелось визжать на весь дворец: «Да не собираюсь я замуж по видению какого-то синеволосого пленника!» Но вместо этого она лишь стискивала зубы, делала ледяной кивок и уходила, оставляя мадам Бёрн додумывать всё самое романтичное и самое неверное.

Придворные дамы, вдохновлённые фрейлиной, бегали за Линной с портретами женихов, причитая, что если она выберет хоть одного, то осада принца Морнтара тут же прекратится, потому что «у влюблённых принцев пропадает боевой задор». Линна смотрела на эти портреты с таким выражением, будто перед ней не принцы, а коллекция особенно упрямых тараканов.

— Ваше высочество, посмотрите на этого! — восторженно шептала одна из дам, тыча пальцем в портрет юного герцога с подозрительно длинными ресницами. — У него такой взгляд… такой проникновенный!

— У него взгляд терранца, который только что увидел, что ему подали не тот десерт, — мрачно отвечала Линна и снова запиралась в библиотеке. Там она яростно отыскивала летописи про рихтэнов. При этом она строила планы мести для синеволосого пленника — изощрённые и тщательно продуманные.

А Алор тем временем по-прежнему находился в темнице, но неожиданно оказался в условиях, которые любой здравомыслящий узник назвал бы «подозрительно комфортными». Его переселили в камеру для аристократов: там стояла кровать с мягким матрасом, стол, кресло, на каменной полке красовалась ваза с цветами, правда немного увядшими, но всё же…, и кормили его отменно, а ещё ему регулярно приносили чан с горячей водой для купаний.

Алор тихо посмеивался, но вслух признавал: темница — она и есть темница, даже если в ней есть кресло и ваза. Но это не свобода.