Зал затих так внезапно, будто сама скала втянула в себя все звуки. Даже лёгкое трепетание крыльев рихтэнов стихло, растворившись в этой густой тишине, боясь нарушить миг, когда должна была прозвучать правда от синеволосого чужака.

Алор сделал глубокий вдох, и не смотрел ни на вождя, ни на воинов, ни даже на Линну. Его взгляд устремился вперёд, в одну точку, словно сквозь каменные стены он видел бескрайние просторы космоса, те самые, что когда-то были его домом.

— Я с планеты Аэлура. Моя раса — аэлорец. Я — старший сын, прямой наследник рода. И прилетел в ваш мир на космическом корабле…

И Алор заговорил о космосе. Не как о мёртвой пустоте, не как о безмолвном вакууме, пожирающем свет, а как о живом, бескрайнем океане, в котором время течёт иначе, то растягиваясь в вечность, то сжимаясь в один ослепительный миг. Он говорил о том, как звёздные скопления сплетаются в узоры, похожие на древние письмена, будто сама Вселенная записывает судьбы миров и оставляет их на небе, чтобы однажды кто-то смог прочесть. О том, как туманности переливаются всеми оттенками фиолетового и алого, словно шёпот забытых богов, доносящийся сквозь тысячелетия.

Он рассказывал о множествах рас, о Союзе Свободных Систем, о тех планетах, на которых побывал.

— А звёзды это маяки, — продолжал он, и теперь его голос звучал почти благоговейно, будто он не рассказывал, а открывал священный текст, который имел право слышать лишь тот, кто действительно смотрел в небо. — Каждая из них не просто огонь в небе, а ориентир для пилотов. А планеты — острова в этом океане. У каждого своя судьба, своя боль и своя надежда. Одни сгорают в пламени войн, другие тихо угасают в одиночестве, третьи расцветают, как редкие цветы на краю пропасти.

По рядам рихтэнов пробежал едва уловимый шёпот — не громкий, но живой, как ветер, скользящий по лезвиям мечей. Кто-то из воинов склонил голову, будто пытаясь примерить к себе эти образы, уложить их в привычную картину мира, где небо — это просто купол, а звёзды — холодные искры. Кто-то застыл с приоткрытым ртом, не в силах скрыть изумление: для них космос был не океаном, а безжизненной пустошью, холодной и равнодушной, и сама мысль о нём как о чём-то живом казалась странной, почти кощунственной.

Алор не замечал их реакций. Он смотрел вперёд, туда, где за каменными стенами, казалось, всё ещё мерцали далёкие созвездия, знакомые с детства, те, по которым его учили ориентироваться, когда он впервые поднялся в небо на учебном корабле. Он говорил о своей планете, о её городах, вырастающих из холмов, будто сами горы решили однажды стать домами. О садах, где деревья цвели круглый год, а лепестки падали, как тихий дождь, укрывая дорожки серебристым ковром.

Потом голос его чуть изменился и в нём появилась особая, почти интимная теплота, с какой говорят о самом сокровенном.

— У нас на Аэлуре многое устроено не так, как у других народов, — тихо произнёс он, и эта перемена тона заставила зал притихнуть ещё сильнее, будто все вдруг поняли: сейчас речь пойдёт не о звёздах и кораблях, а о самой сути аэлорцев. — У нас главные женщины. Именно самка выбирает себе спутников, и, поскольку самцов у нас рождается больше, она может взять до четырёх мужей. Это не привилегия и не власть, а это огромная ответственность: ведь именно на ней держится единство семьи, и от её выбора зависит, какой будет связь поколений.

Он чуть запнулся, подбирая слова, чтобы сделать чуждые обычаи понятными этим крылатым воинам.

— Мы, аэлорцы, сплетаемся с избранницей не только судьбами, но и самой своей природой. Когда самец находит свою самку, он привязывается к её уникальному запаху, и после этого ни одна другая нас уже не привлекает. Чем больше мы взаимодействуем, тем крепче становится эта связь. Мы влюбляемся один раз и на всю жизнь.

Рихтэны переглянулись: для них, привыкших к патриархальной иерархии, такая система казалась почти немыслимой.

— Есть у нас и особый ритуал — его называют «Первый взгляд», — продолжил Алор. — Мы верим, что истинная симпатия возникает мгновенно: когда глаза встречаются, а хвосты непроизвольно начинают двигаться в одном ритме. Это считается добрым знаком. А на Празднике Великого Притяжения мы собираемся все вместе, и хвосты свободно взаимодействуют. Если два хвоста непроизвольно переплетаются и создают устойчивую петлю, и не расплетаются в течение минуты — это знак совместимости. Но мы ценим свободу выбора и считаем, что настоящая связь возникает только по взаимному согласию. Принуждение к отношениям у нас строго осуждается.

В зале кто-то тихо фыркнул, будто не веря в такую тонкость чувств, но Алор даже не взглянул в ту сторону.

— У меня самого два отца, — спокойно добавил он, и в этих словах не было ни гордости, ни стыда, только констатация факта, который был для него таким же естественным, как дыхание. — Они оба воспитали меня, оба передали мне свои умения и взгляды на мир. И я благодарен им обоим.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и затем заговорил уже о себе, не о традициях, а о собственной судьбе, в которой эти традиции не стали единственным законом.

— Но я — полукровка, — произнёс он. — Во мне течёт ещё и ксикорианская кровь. Она доминирует во мне, требует свободы выбора, жаждет движения, не терпит границ. Из-за этого многие обычаи моего народа не вполне мне подходят. Эта часть меня всегда тянула прочь от устоявшихся правил, от заранее расписанных ролей.

Вождь чуть приподнял бровь, будто впервые увидел в Алоре не просто чужака, а существо, в котором сталкиваются два мира.

— Поэтому я выбрал для жизни другую планету — Эверию, — продолжил Алор, и в его голосе прозвучала лёгкая, но тёплая улыбка, словно он вспомнил что-то дорогое. — Там меня ждут друзья, там я нашёл тех, кто принимает меня таким, какой я есть, без оглядки на титулы и традиции. Но сперва я должен был поговорить с родными, чтобы официально передать первенство власти в общине и отказаться от роли наследника, которую мне готовили с детства. И, конечно, мне нужно было поговорить с родителями, чтобы объяснить им свой выбор, попросить понять, даже если не принять.

Он сглотнул, и в этом простом движении сквозила тяжесть воспоминаний.

— Когда я отправился домой, чтобы всё это сделать, на меня напали теневые охотники. Они появились из ниоткуда, словно сама тьма обрела форму и когти.

Он описал, кто они такие, как над ним проводили эксперименты, как ему чудом удалось бежать. Рассказал, как попал во что-то необъяснимое в космосе, а потом случилось падение, и он очнулся на берегу реки в неизвестном месте, но потерял сознание, а пришёл в себя уже в темнице. Там он узнал от одного заключённого об этом мире, о расах, традициях, легендах. Он понимал, что не похож на рихтэнов из легенд, но смутное сходство позволяло ему сойти за полукровку. Тем более терранцы решили, что он рихтэн. И это дало ему шанс выжить.

И чем дольше он говорил, тем тише становилось в зале. Даже дыхание рихтэнов, обычно тяжёлое и уверенное, словно притихло, подстраиваясь под ритм его рассказа. Вождь Вэлторн не шевелился, но в его глазах мелькнуло что-то новое — не доверие, но готовность слушать дальше, будто он вдруг увидел в Алоре не чужака, а того, кто потерял свой мир и теперь искал, где ему встать, чтобы не упасть.

— И я стал называть себя полукровкой с потерей памяти, — продолжил Алор, и в его голосе прозвучала горькая усмешка, не над собой, а над иронией судьбы, которая заставила его прятать свою суть, чтобы просто выжить. — Мои способности воина пригодились королю, и он назначил меня телохранителем принцессы. Я дал клятву. И когда исполню её, то покину этот мир. Мой корабль лежит на дне реки и ждёт своего часа.

В зале повисла тишина — плотная, тяжёлая, как свинцовое небо перед бурей. Рихтэны не шевелились, но в их взглядах читалось многое: у одних — холодное осуждение за то, что он посмел хоть косвенно приравнять себя к их расе; у других — странное, почти уважительное понимание того, какой груз он нёс, притворяясь кем-то другим день за днём. Один из молодых воинов едва заметно опустил плечи, будто только сейчас осознал, сколько сил нужно, чтобы так долго держать маску. Старший из четвёрки чуть прищурился и в его взгляде мелькнуло не столько презрение, сколько профессиональное уважение к тому, кто умеет выживать в чужом мире.