— В подземелье небезопасно: там сыро, сквозит, и даже тени выглядят подозрительно. А пленник — опасен и ужасен. Его Величество скоро это поймёт и примет надлежащие меры.

— Я слышала от кухарки, что он спас короля от падающего крюка! — не унималась Линна, подавшись вперёд так, что чуть не соскользнула с края кресла. — Разве «ужасный и опасный» станет такое делать? Может, он просто… ну, внимательный? Или у него отличный слух?

Грач едва заметно поджал губы, словно пытался удержать внутри целую лекцию о том, как принцессам не подобает прислушиваться к кухонным разговорам, а уж тем более строить на их основе теории о мотивах подозрительных пленников.

— Он рихтэн, — повторил советник, будто эти два слова были официальным заключением, заверенным печатью, скреплённым клятвой на крови и дополнительно одобренным комиссией по вопросам общественной безопасности. — Он опасен и ужасен. Его следует держать под семью замками и тремя засовами, а ключ от них — утопить в колодце, предварительно запечатав в свинцовый футляр. Собственно, я зашёл к вам, чтобы поставить вас в известность, что через два часа сбор в тронном зале. Будьте готовы в надлежащем принцессе образе.

С этими словами долговязый советник удалился, чеканя шаг так, будто хотел доказать всему дворцу, что тут всё ещё царит порядок.

Линна дождалась, пока его шаги стихнут в коридоре, и только тогда позволила себе выдохнуть. В груди теснилось любопытство — острое, колючее, почти невыносимое, будто кто-то положил ей в карман горсть еловых шишек, и они теперь впивались в рёбра при каждом вдохе. Слухи расползались по дворцу, будто дым по коридорам: тихие, вездесущие, пробирающиеся в каждую щель. И каждый шёпот добавлял к образу пленника новую деталь: полукровка рихтэн, синеволосый, высокий, с глазами цвета сапфира…

«Не из любопытства, — твердила она себе, застёгивая тёмный плащ с глубоким капюшоном. — И уж точно не из жалости». Просто ей до оскомины надоели бесконечные нотации Грача: «В подземелье небезопасно», «Там сыро», «Там пахнет железом и отчаянием». А когда советник что-то запрещал, это становилось для Линны почти приказом, только наоборот. Да и слухи гуляли такие, что усидеть на месте было решительно невозможно: казалось, если она сейчас не сделает хоть шаг навстречу этой тайне, любопытство просто вытолкнет её из окна и не факт, что в сторону тронного зала.

Путь к темницам принцесса знала наизусть — не по официальным картам, а по секретным ходам, которые изучила ещё в детстве, когда дворцовые коридоры были для неё не местом церемоний, а огромной полосой препятствий.

Один из таких ходов начинался за фальшивой панелью в библиотеке — её маскировала полка с самыми унылыми трактатами о налогах. Линна чуть надавила на корешок книги «О справедливом распределении податей» — той самой, которую даже библиотекарь обходил стороной, будто она могла насчитать ему лишние долги. Панель щёлкнула и отъехала в сторону, открывая узкий проход, пахнущий пылью, старым деревом и лёгким оттенком забытых тайн, будто сама тишина здесь была старше всех дворцовых указов.

— Ну вот, — прошептала она себе, будто уговаривая смелость не улетучиться, как сквозняк выдувает пламя свечи. — Просто посмотреть. Один взгляд. И сразу назад.

Проход был тесным: приходилось идти тихо, прижимаясь плечом к шершавой стене, а иногда и вовсе поворачиваться боком, чтобы протиснуться. Где-то в темноте шуршали невидимые существа — может, мыши, а может, и вовсе какие-нибудь дворцовые духи, которые обиделись, что их никто не упоминает в летописях и не приглашает на официальные приёмы. Линна вздрагивала от каждого шороха, но не останавливалась. Она повторяла про себя, как заклинание: «Я не маленькая девочка, я принцесса, я имею право знать, что происходит в моём дворце». И ещё, чуть тише: «И вообще, если меня тут кто-нибудь найдёт, я скажу, что это учебная тревога по выявлению слабых мест в обороне. А заодно и по проверке, насколько стражники внимательны, когда думают, что никто не смотрит».

Наконец впереди мелькнул тусклый свет факела — дрожащий и неровный, будто сам боялся выдать её присутствие. Линна замерла, прислушалась. Голоса. Двое стражников у входа в темницу лениво переговаривались, по очереди отхлёбывая что-то из фляги и явно не мятный отвар, который так любил советовать Грач.

— Да брось, кому он нужен, этот синий чужак? — бурчал один, звякнув пряжкой ремня. — Сидит себе, молчит. Даже не рычит. Скука смертная. Рихтэн, а ведёт себя не как зверь.

— А мне спокойнее, когда он рычит, — возражал второй, поёжившись. — Рычит, значит, живой. А этот… будто тень. Смотрит и ничего не говорит. От этого мурашки по спине бегают, как взбесившиеся муравьи.

Линна прижалась к стене, стараясь слиться с тенью. Она улыбнулась краем губ: вот и хорошо, что они болтают. Пока заняты разговорами, не смотрят по сторонам. Принцесса скользнула вдоль стены, прячась в тени ниши, которую когда-то обнаружила, когда подглядывала за сменой караула. Отсюда до камеры пленника было рукой подать, но между ней и целью стояли два стражника, как живые преграды на пути к разгадке.

Она выждала, пока они снова заведут неспешную беседу, потом ещё немного пока один из них потянется к фляге, а второй зевнёт так широко, что, казалось, мог бы проглотить половину коридора. В этот миг Линна метнулась вперёд — бесшумно, по-кошачьи, едва касаясь пола, — и тут же прижалась к холодной стене, сливаясь с темнотой. Вытащив из кладки старый, чуть расшатанный кирпичик, она заглянула в полумрак камеры.

Сначала взгляд выхватил следы суеты: двое других стражников прибирались в камере пленника — выравнивали солому, мели метлой, подтягивали цепи, будто пытались придать месту хоть каплю пристойности, словно от этой аккуратности зависела репутация дворца. У дальней стены камеры стоял прикованный пленник — высокий, статный, с телом, вылепленным не для дворцовых церемоний, а для битвы. Тяжёлые цепи змеями обвивали его торс и стягивали запястья, словно стражники хотели не просто удержать, а усмирить саму силу, что от него исходила. Линна сразу поняла: они боялись его — и не зря.

Когда глаза привыкли к полутьме, Линна тихо ахнула, но не от страха, а от внезапного восхищения. Голова пленника была опущена, будто он дремал, сберегая силы для единственного решающего рывка. Длинные синие волосы тяжёлой волной падали вперёд, скрывая лицо, но осанка выдавала упрямую гордость: даже цепи не могли согнуть его. Спина оставалась прямой, словно сама гордость не позволяла ему склониться.

Он был обнажён по пояс, и в этом не было ничего показного, лишь горькая правда о том, как нелепо и жестоко смотрятся оковы на теле, созданном для свободы. Смуглая кожа в свете факела будто светилась изнутри, отражая упрямое нежелание раствориться во тьме. Широкая грудь, мощные плечи, рельефные мышцы — всё говорило о выносливости и жизни, полной испытаний. Невзирая на внушительный рост, он выглядел изящным и гибким, а в каждом его изгибе чувствовалась скрытая сила. Даже его синий хвост, спокойно лежавший на полу, казался не диковинкой, а ещё одним штрихом к портрету существа, не вписывающегося ни в дворцовые правила, ни в привычные представления о мире.

Линна вдруг поняла: она смотрит на него не как на дикого рихтэна, чужака, а как на мужчину и в её взгляде не было ни детской любознательности, ни придворной игры, а только чистое, живое женское любопытство, от которого замирало сердце.

А потом пленник медленно поднял голову и Линна на мгновение забыла, как дышать. Он был ужасающе красив той красотой, от которой становилось не по себе, потому что она была слишком настоящей, слишком сильной, чтобы просто любоваться ею, как картиной в галерее. Опасная красота.

У него было мужественное лицо — резкие, но безупречно выточенные черты, в которых сила не подавляла изящество, а лишь подчёркивала его. Высокий лоб, прямой нос, скулы, будто высеченные из камня, и линия подбородка, в которой читалась упрямая решимость. Природа, создавая его, будто колебалась между «воин» и «стихия» — и в итоге решила не выбирать, а соединить оба начала. В его лице не было мягкой приветливости, зато была притягательная загадка: хотелось смотреть и смотреть, пытаясь разгадать, что прячется за этой сдержанной маской.