Она пошла в мать: невысокая, стройная, с огненными волосами, тяжёлой волной струящимися по спине, будто в них спрятали отблески самого заката. Глаза её меняли оттенок, перетекая от угольно-чёрного к насыщенно-фиолетовому, словно цвет сливы, которая вот-вот созреет. Гладкий лоб, изящный носик, высокие скулы и сердцевидные губы складывались в лицо, от которого художники теряли дар речи, а поэты тут же хватались за перья. Но в её взгляде не было холодной надменности, скорее, в нём жило ожидание: будто она всё время прислушивалась к чему-то, чего другие не слышали, и ждала, когда наконец начнётся настоящая жизнь — не та, что расписана по часам придворным этикетом, а та, где есть риск, выбор и свобода.
После семидневного бала в Третьем королевстве Линна чувствовала себя слегка опустошённой от бесконечных танцев, музыки, смеха и игристых напитков, что ударяли в голову весёлыми пузырьками, будто нарочно напоминая: «Эй, ты всё ещё на празднике!». Она вбежала в опочивальню, на ходу сбрасывая наряд, и комната тут же превратилась в поле небольшого, но выразительного хаоса: золотые туфельки разлетелись в разные стороны — одна повисла на резной спинке кресла, другая устроилась на канделябре, словно решила, что это её новая сцена. Платье, расшитое серебряными нитями, оказалось на ручке двери. Это была не рассеянность, а скорее знак того, что мысли Линны уже мчались вперёд, не желая тратить ни секунды на мелочи вроде аккуратного складывания нарядов.
Опустившись в кресло, она схватила чистый лист и быстро набросала несколько строк — не стихи и не письмо, а сухие заметки: имена, даты, странные совпадения, которые могли оказаться пустым шумом… а могли стать той самой ниточкой, потянув за которую можно распутать целый клубок дворцовых интриг. Потом вдруг резко подняла голову и прислушалась — в этом движении не было ни капли легкомыслия, только собранность охотника, который уловил едва слышный шорох в кустах и теперь не моргает, чтобы не упустить добычу.
В коридоре кто-то торопливо прошёл, потом резко остановился, будто споткнулся о собственный длинный нос. Линна тут же узнала эту манеру замирать: так делал только один терранец во всём дворце. Она скорчила такую кислую гримаску, будто вместо лимонада хлебнула уксуса.
— Ну конечно. Кто же ещё?
Главный советник Грач высокий, долговязый, с плечами, вечно приподнятыми так, словно он пытался стать ещё выше, вечно ходил с таким видом, словно лично отвечал за то, чтобы ни одна мелочь не посмела нарушить порядок. Его выставленный вперёд подбородок, крючковатый нос, нахмуренные брови и пальцы, сцепленные на животе в такой тугой узел, будто он пытался удержать не только эмоции, но и все государственные тайны разом, создавали образ, который можно было бы назвать «ходячий устав». А взгляд у него был цепкий, въедливый, как у птицы, которая высматривает в траве жука: ни одна мелочь не ускользала. Казалось, он способен заметить, если тень от канделябра сдвинется хотя бы на полсантиметра и тут же запишет это в журнал «подозрительных отклонений от нормы». Для Линны он был воплощением всего, что она терпеть не могла в дворцовой жизни: бесконечных «так принято», «это не по протоколу» и «ваше высочество не должны».
Она быстро накинула пеньюар и на строгий стук распахнула дверь, старательно изображая хотя бы на четверть «примерную принцессу» — на большее в её нынешнем состоянии рассчитывать не стоило.
Грач откашлялся так громко, что даже люстра над ним тихонько звякнула подвесками, словно извинялась за то, что вообще посмела позвякать в присутствии такого серьёзного вельможи. И проскрипел своим фирменным тоном, будто каждое слово приходилось выцарапывать из каменной таблички, да ещё и стальным пером:
— Прежде чем приступить к нашим делам, позволю себе напомнить, что чрезмерное веселье в столь юном… впрочем, в любом возрасте приводит к самым печальным последствиям. Поскольку после драки кулаками не машут, настоятельно рекомендую выпить мятного отвара. Я подожду.
Линна прислонила хрустальный бокал с лимонадом к виску. В голове по-прежнему взрывались петарды, сверкали фейерверки, а какая-то назойливая мелодия всё ещё звенела в ушах — ритмично и упрямо, будто семидневный бал решил не уходить просто так, а обосноваться у неё в голове до конца недели. Она медленно опустила бокал, хитро прищурилась и, невинно хлопая ресницами так, что казалось, будто от этого движения сквозняк пробежал по залу и чуть не задул свечи, спросила:
— А если я пообещаю, что сегодня не буду кружиться по залу?
— Вы уже кружились, — сухо ответил Грач, не меняя позы. — И туфельки ваши, судя по всему, тоже. Причём, похоже, исполнили какой-то сложный парный танец без партнёра.
— Значит, я буду сидеть, — торжественно заявила Линна, плюхаясь в кресло и тут же поджимая под себя ноги так, будто хотела стать маленькой и незаметной, словно если она сожмётся до размера фарфоровой статуэтки, Грач решит, что перед ним не строптивая принцесса, а просто украшение интерьера. — Вот. Сижу. Как примерная принцесса. Почти.
Грач тяжело вздохнул, будто на его плечи только что положили стопку самых скучных указов королевства, да ещё и сверху придавили печатью размером с обеденную тарелку.
— Ваше высочество, — произнёс он с терпеливой строгостью, достойной святого мученика, — примерная принцесса не оставляет туфельки на канделябрах. Это не предусмотрено ни одним дворцовым регламентом. Даже в разделе «экстренные случаи» такого пункта нет.
— А весёлая — оставляет, — подмигнула Линна. — И знаешь что, Грач? Пусть висят. Пусть напоминают, что даже в самом строгом дворце можно немножко потанцевать. Хоть и в одиночестве.
Грач прикрыл глаза, будто пытался мысленно перенестись куда-нибудь туда, где принцессы не устраивают инсталляции из обуви, а послушно пьют мятный отвар и изучают своды законов. Но потом, видимо, понял, что телепортация сегодня не работает, и снова уставился на принцессу Линну с таким видом, будто проглотил кол.
— Ваше высочество… — начал он, но Линна уже подняла ладонь, как регулировщик на оживлённом тракте.
— Я всё поняла. Веселье — это ответственность. Ответственность — это мятный отвар. Мятный отвар — это путь к гармонии. Я даже готова сделать глоток. Один. Ради укрепления государственного порядка.
— Ваше высочество, — тянул он своим скрипучим голосом, чуть наклоняясь вперёд, будто хотел заглянуть ей прямо в мысли и убедиться, что там нет ничего неподобающего, например, идеи сбежать на конюшню или устроить чаепитие с кучерами, — дворцовый этикет требует сдержанности.
— А жизнь требует, чтобы я дышала, — парировала Линна, вздёргивая подбородок так высоко, что могла бы, пожалуй, коснуться люстры. — Или этикет запрещает и это?
Грач на секунду потерялся, его пальцы сплетались в новый, ещё более сложный узел, казалось, он пытался завязать в узел саму неловкость момента. А потом снова за своё:
— Если вы будете так себя вести, о вас пойдут слухи.
— Пусть идут, — пожала плечами Линна. — Я хотя бы не буду стоять на месте, пока они идут.
Он поморщился, будто от её слов у него заныли все суставы сразу.
— Вы слишком много спорите, — процедил советник, глядя на неё сверху вниз с таким видом, будто надеялся, что одного его взгляда хватит, чтобы она тут же стала послушной и тихой, как фарфоровая статуэтка, которая стоит на полке и не задаёт вопросов.
— А вы слишком много запрещаете, — не осталась в долгу Линна. — Может, если бы вы хоть раз сказали «можно», я бы даже удивилась. И, возможно, упала бы от потрясения.
Грач только поджал губы и поправил манжеты — его универсальный жест, означавший, что он не намерен продолжать разговор, но и не готов признать поражение.
— Скажи, Грач, а что папенька делал в подземелье? И тот пленник… он правда опасен? Говорят, у него глаза как сапфиры, а хвост, будто живой кнут!
Грач поправил манжеты, выпрямил спину так, что казалось, будто он проглотил не просто линейку, а целый архитектурный чертёж и теперь обязан соответствовать заданной строгости линий. И ответил со всей присущей ему чопорностью:
