— Ой, прости, забыла. Ты же грозный воин. Сейчас, наверное, должен зарычать ещё раз, чтобы я точно поняла, что мне страшно.

Он наступал на неё медленно, не сводя взгляда, и Линна отступала, шаг за шагом, пока не оказалась в своих покоях. В этот момент Алор обвил её талию хвостом — не грубо, но твёрдо, так, что сопротивляться было бессмысленно. Одним плавным движением он раскрутил её, будто в странном, почти ритуальном танце, и подвёл прямо к кровати.

Линна плюхнулась на постель, чуть не потеряв равновесие, и тут же попыталась вернуть себе хотя бы каплю достоинства:

— Это был такой… особый стиль придворного этикета? «Подкрути принцессу и усади на кровать»? В следующий раз предупреждай, я хотя бы причёску поправлю.

Кисточка на конце его хвоста слегка задела её щёку, когда он отпустил её. Это нежное, едва уловимое прикосновение заставило Линну на мгновение замереть. Ей очень понравилось это ощущение — лёгкое, как дуновение ветра, и в то же время такое… личное.

Алор на секунду задержал на ней взгляд.

— Вы слишком много говорите, принцесса. Спать пора.

Он развернулся, прошёл в свою комнату и прикрыл дверь, но не до конца. Щёлочка осталась, будто он забыл её закрыть.

Линна осталась сидеть на краю кровати, кусая губы и глядя на закрытую дверь.

— Надеюсь, ты не храпишь, как мадам Бёрн, — пробормотала она в тишину комнаты, понизив голос. — Иначе я сигану с окна в пруд к уточкам. И знаешь что? Утки меня поймут.

Из-за двери донеслось короткое, сдержанное:

— Не храплю. Зато могу заворчать, если кто-то будет болтать вместо сна.

Линна фыркнула, но в этом звуке не было злости, скорее облегчение от того, что он всё ещё там, по ту сторону двери, и не ушёл в ледяное молчание. И снова поразилась отменности его слуха.

— Это не болтовня, — возразила она, чуть повысив голос, но так, чтобы слышала только эта тонкая полоска света под дверью. — Это стратегическое планирование побега.

— Тогда планируйте тише, — донёсся спокойный, чуть насмешливый голос Алора. — У мадам Бёрн слух как у летучей мыши. Если услышит, что вы собираетесь к уткам, завтра вам подадут на завтрак жареную рыбу «в утешение».

Линна невольно улыбнулась, сама не замечая этого.

— Ладно, ладно… молчу. Но если вдруг услышишь всплеск — не удивляйся.

— Услышу — пойду искать перья. Спокойной ночи, принцесса.

Она ещё немного посидела, глядя на эту упрямую щёлочку света, а потом легла, натянув одеяло до самого носа. И хотя в комнате было тепло, ей вдруг стало спокойнее, просто от того, что за соседней дверью кто-то есть. Кто-то, кто прикрывает спину. Даже если делает это с таким видом, будто это величайшее неудобство во всем мире.

Ночь опустилась на дворец — тяжёлая, бархатная, будто сама тишина решила укутать королевство в плащ. Алор стоял у окна, прикрыв глаза, и перед внутренним взором вдруг вспыхнула Аэлура: не строчка в хрониках и не точка на карте, а настоящая, живая планета. Тёплый ветер, пахнущий цветами и солью. Небо, густое, сапфировое, в котором кружат стаи серебристых птиц. И земля, которая отзывается на каждый шаг, будто шепчет: «Ты дома».

«Сейчас бы туда, — подумал Алор, сжимая пальцами край каменного выступа так, что побелели костяшки. — Сейчас бы просто стоять на утёсе и слушать, как море бьёт в скалы. И не думать ни о принцессах, ни о заговорах, ни о том, что где-то всадники в зелёных плащах считают стражников у ворот».

Он чуть фыркнул, будто сам над собой посмеялся:

— Да уж, мечтать не вредно. Особенно когда за стеной принцесса планирует побег к уткам.

Но следом за этой тоской пришла другая, более трезвая мысль: он не может уйти. Не сейчас.

— Я не могу уйти, — прошептал он почти беззвучно, так, чтобы даже стены не услышали эту слабость. — Пока не могу.

И в этом «пока» было не обещание сбежать при первой возможности, а твёрдая клятва: он останется до тех пор, пока угроза не исчезнет. До тех пор, пока Линна не будет в безопасности. Даже если ради этого придётся забыть запах аэлорских травах и научиться спать в чужой тишине, где вместо шёпота ветра скрип половиц и шёпот придворных.

Алор с улыбкой взглянул на дверь принцессы.

«Своевольная, — подумал он, чуть усмехаясь в темноту. — Прямо как аэлорские девушки. Те тоже не смотрят в пол и не шепчут вежливые глупости. Они говорят прямо: либо в лицо, либо вообще ничего. И если уж злятся, то так, что стены дрожат».

Он вспомнил, как обвил её хвостом — не грубо, но твёрдо, чтобы не дать ей снова сорваться в какой-нибудь безумный протест. В тот миг он вдруг почувствовал не сопротивление, а живую, тёплую упругость её тела, упрямую силу, спрятанную под шёлком её одежд. И не сдержался — лёгким движением провёл кисточкой хвоста по её щеке. Совсем на мгновение, почти случайно. Но это прикосновение будто оставило в ней тихий отзвук: не страх, не покорность, а что-то вроде удивлённого любопытства.

«Будто ей понравилось», — мелькнуло у него в голове, и от этой мысли уголок рта снова дёрнулся в полуулыбке.

Линна напоминала ему аэлорок таких же своенравных, капризных, своевольных, которые скорее укусят, чем скажут «да» просто потому, что так положено. Если бы у неё были клыки и хвост, он бы точно принял её за свою. Даже походка у неё была какая-то хищная, лёгкая, будто она всё время балансирует на грани: вот-вот сорвётся в бег или в крик.

Но она не его расы. И это, как ни странно, было хорошо. Линна… она другая. Чужая. Непредсказуемая. И именно поэтому с ней можно было оставаться профессионалом — тем самым «щитом», о котором говорил король. Да, она выводила его из себя своими колкостями, своими попытками всё контролировать, своим упрямством, которое будто специально создано, чтобы испытывать терпение. Но в этом упрямстве была и сила. И он начинал уважать эту силу.

«Пусть злится, — думал Алор, скользя взглядом по тёмным очертаниям комнаты. — Пусть язвит. Главное, чтобы жила. Чтобы не стала разменной монетой в чужой игре».

Наконец, он улёгся на кровать, вытянулся и прикрыл глаза. В голове всё ещё крутились обрывки мыслей, как упрямые осколки, которые никак не хотели складываться в цельную картину. Он пытался поймать одну и удержать, но усталость потихоньку брала своё, стирая острые углы дня, сглаживая резкость чужих слов и тяжесть собственных решений.

Алор подложил руку под голову и чуть нахмурился, будто сам себе не хотел признаваться в том, что думал дальше:

«Если бы она была слабой, было бы проще. Слабых защищают, не задумываясь. А таких, как она, приходится уважать, пока защищаешь. И это… сложнее. Но честнее».

Он снова прислушался к тишине, которая медленно просачивалась сквозь стены, оседала на шторы, пряталась в складках покрывала. И когда тишина наконец взяла верх, он провалился в сон — не глубокий, настороженный, готовый в любую секунду сорваться с кровати, если где-то скрипнет половица или тихо вскрикнет принцесса. Но всё было спокойно. Только мадам Бёрн время от времени ворчала, будто сторожевой пёс, который даже во сне не забывает, что он на посту.

Алор чуть улыбнулся во сне, совсем незаметно, как тот, который наконец позволил себе поверить, что сегодня ничего плохого не случится.

Дни тянулись для Линны одинаково, сливаясь в один бесконечный, удушливо благоухающий лавандовой водой коридор обязанностей. Каждое утро начиналось с неизменной церемонии: мадам Бёрн входила в покои с видом полководца, приступающего к решающей битве, и провозглашала:

— Ваше высочество, сегодня мы отрабатываем реверанс так, чтобы даже сквозняк в тронном зале склонился перед вашей грацией.

Линна тяжело вздыхала, но реверанс отрабатывала. Спорить с мадам Бёрн было всё равно что пытаться уговорить бурю сменить направление — бесполезно и чревато последствиями. Да и фрейлины смотрели на неё с таким искренним ожиданием, будто от этого реверанса и правда зависела судьба королевства. Принцесса делала плавное движение, стараясь вложить в него хоть каплю изящества, а не отчаяния, и ловила одобрительный кивок мадам Бёрн — единственную награду за утреннюю пытку.