Но больше всего её поразили глаза. Синие, как сапфиры, глубокие, будто в них пряталось целое синее небо. Чёрные ресницы только подчёркивали эту пронзительную синеву, делая взгляд ещё более откровенным и в то же время непостижимым. В них не было ни покорности, ни злобы, только спокойная, почти ледяная сосредоточенность, от которой по коже бежали мурашки.

Линна совсем забыла, что ей пора возвращаться, что фрейлины вот-вот придут облачать её к выходу. Всё это вдруг стало мелким, незначительным, потому что любопытство оказалось сильнее осторожности. В груди вспыхнуло упрямое, почти дерзкое чувство: она не может просто уйти. Подправив капюшон, чтобы он скрывал её лицо, она устремилась ко входу в темницу, из которой вышли те стражники, которые прибирали камеру пленника.

— Пропустите меня, — приказала она тоном, в котором звенела сталь, а не каприз. В нём слышался отголосок отцовской властности и ещё что-то своё, девичье, но ничуть не менее твёрдое.

Те вытянулись по струнке, будто вдруг вспомнили, что перед ними не просто озорная принцесса, а наследница, у которой даже взгляд способен заставить поёжиться.

— Ваше высо…

— Тихо, не произноси мой титул, — прошипела Линна, быстро оглядываясь по сторонам, словно боялась, что само слово «принцесса» эхом разнесётся по коридорам и долетит до ушей Грача. — Я тут инкогнито.

— Вам туда нельзя, — робко, но настойчиво сказал второй стражник, закрывая засов на двери так, будто хотел этим жестом отгородиться не только от темницы, но и от любых неприятностей, которые могли из неё вырваться.

— Кто сказал?

— Советник Грач… Он особо наказывал: никого не пускать. Ни под каким видом. Даже если сам король попросит, а уж тем более если…

— Отставить! — Линна притопнула ногой, и в этом жесте было столько королевской непреклонности, что стражники в страхе переглянулись, словно вдруг вспомнили, что перед ними не просто принцесса, а наследница трона, у которой даже взгляд способен заставить поёжиться.

— Тут у нас… особый пленник, — буркнул первый, будто сам стыдился этих слов, но долг требовал предупредить. — Не такой, как все. И хвост, и клыки, и смотрит так, будто знает, сколько звёзд на небе. Прямо в душу заглядывает. Он тут давеча предугадал падение крюка, словно колдун какой-то.

— Может, не предугадал, а он слишком внимателен был? — спокойно возразила Линна, чуть склонив голову. — А упавший крюк — это вина начальника темницы. Или вы хотите сказать, что у нас теперь всякий, кто не зевает по сторонам, считается колдуном?

Стражники потупились, переминаясь с ноги на ногу, будто вдруг почувствовали себя не бравыми стражами, а мальчишками, которых поймали на мелкой провинности. Но один, чуть смелее остальных, всё же решился добавить:

— У него взгляд острый, всё подмечает… Даже то, чего, кажется, и быть не может. Будто видит не только то, что перед глазами, а ещё и то, что за спиной прячется.

Линна приподняла бровь спокойно, чуть насмешливо, будто слышала подобные описания каждый день и давно выработала к ним иммунитет. В её взгляде мелькнуло едва уловимое раздражение.

— То есть типичный высокомерный тип, который считает, что знает всё? — протянула она, словно пробуя фразу на вкус и находя её слишком простой для такой ситуации. — У меня с такими разговор короткий: сначала лекция про этикет, потом просьба не мешать. А если повезёт ещё и про то, как не стоит смотреть на стражу так, будто она состоит из пыли и сквозняков.

Стражник, который говорил смелее, невольно поёжился, будто уже почувствовал на себе эту самую лекцию.

— Только… будьте осторожнее, ваше высочество, — пробормотал он, нервно сжимая пальцы. — Он тихий, но от этого только страшнее. С такими лучше не шутить: они сначала молчат, а потом одним взглядом заставляют тебя забыть, как тебя зовут.

Линна чуть улыбнулась.

— Спасибо за заботу, — тихо сказала она, чуть смягчив голос, чтобы стражник не чувствовал себя совсем уж виноватым. — Я просто хочу на него посмотреть. И, может быть, поговорить. Открывай!

Стражники переглянулись, будто мысленно бросили жребий, кому выпадет честь отодвинуть засов. Потом один из них глубоко вздохнул, будто собирался нырнуть в ледяную воду, и с натужным скрежетом сдвинул засов. Тяжёлая дверь в темницу со стоном приоткрылась, будто сама не хотела пускать принцессу внутрь.

Линна сделала шаг к камере, и в этот миг всё стало так тихо, словно даже камни стен затаили дыхание, наблюдая, как принцесса пересекает невидимую черту между «так положено» и «я так хочу». В этой тишине каждый её шаг звучал громче любого приказа, а воздух стал густым, будто пропитанным ожиданием: что сейчас произойдёт? Что она увидит?

Она шагнула в полумрак темницы, поморщившись от сырого, тяжёлого воздуха — он цеплялся за плащ, будто хотел удержать её и не пустить дальше. Где-то слева кто-то прокряхтел, словно старый сундук, в котором забыли закрыть крышку, но Линна не стала обращать внимания: её взгляд был прикован к камере в дальнем углу, где уже сидел, а не стоял синеволосый пленник. Его запястья были стянуты металлическими кандалами, соединёнными цепью, и даже в этой неподвижности чувствовалась скрытая сила, будто молния замерла в ожидании грозы.

Он не спал — Линна поняла это сразу. Она прошла вдоль камеры и наклонилась вперёд, будто хотела разглядеть его получше:

— Ну и вид, — она постучала пальцем по холодному металлу решётки. — Сидишь тут, как забытый зонтик в чулане. Даже не стараешься произвести впечатление. А ведь тут публика требовательная: от пленника хотя бы ждут драматичного вздоха или мрачного взгляда в пустоту. Ты же вообще ничего не делаешь. Это почти оскорбительно.

Алор медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, синие, как сапфиры, казались ещё глубже в полутьме, будто в них отражались не факелы, а сами звёзды. Его взгляд был острым, внимательным, будто он видел не только её, но и всё, что осталось за её спиной. На секунду принцессе стало не по себе, так смотрят хищники, когда добыча сама приходит к ним в лапы.

— А зачем? — спросил он спокойно, низким, чуть хрипловатым голосом. Этот голос, ровный и глубокий, будто вибрировал в груди, завораживал Линну, заставлял прислушиваться не только к словам, но и к паузам между ними. — Чтобы ты ушла довольная?

Линна фыркнула:

— Чтобы ты хоть как-то оправдал то, что тебя держат в цепях, — она постучала ногтем по пруту ещё раз, уже чуть быстрее, как будто отбивала ритм для своих слов. — Или ты собираешься сидеть тут и смотреть в угол до конца дней? Может, у тебя там тайная переписка с пауками?

Уголок его губ чуть дрогнул — не улыбка, скорее тень усмешки, слишком сдержанная, чтобы считаться настоящей.

— С пауками мы уже обо всём договорились, — спокойно ответил он. — Они не лезут ко мне, я не трогаю их. В отличие от терранцев, пауки умеют договариваться. И не требуют, чтобы я кивал в нужных местах.

Линна приподняла бровь, будто услышала что-то одновременно нелепое и до обидного точное.

— О, значит, ты из тех, кто предпочитает общество насекомых? Неудивительно, что тебя посадили сюда. При дворе это считается дурным тоном.

— При дворе, наверное, вообще считается дурным тоном не улыбаться по команде, — сухо заметил он. — Я не умею.

— Зато умеешь язвить, — хмыкнула Линна, чуть наклоняя голову, будто пыталась рассмотреть его под другим углом и поймать хоть тень настоящих эмоций. — Это я уже заметила.

Алор чуть наклонил голову в ответ, будто оценивал её так же внимательно, как она его.

— Я вообще редко говорю, — произнёс он, словно каждое слово приходилось доставать откуда-то из глубины, где они лежали бережно и нечасто использовались. — Слова тратят дыхание.

— Практично, — протянула Линна, постукивая ногтем по пруту решётки. — Но скучно. В нашем дворце все только и делают, что говорят. Говорят, говорят, говорят… А потом ещё говорят, что сказали недостаточно.

— Значит, мне повезло, что я здесь, — спокойно бросил Алор. Его начинала раздражать эта любопытная дамочка, которая пришла на него поглазеть.