— Или не повезло, — поддела Линна. — Тут как посмотреть. У нас тут любят «особые стратегические ресурсы», как выражается мой… то есть как выражается король. Сначала восторгаются, потом пытаются загнать в рамки, потом обижаются, что рамки трещат.

Алор наконец чуть выпрямился, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес:

— Ты говоришь так, будто знаешь, о чём речь.

Линна на секунду прикусила губу, чуть не проговорившись, но тут же спрятала это за очередной колкостью, будто накинула привычную маску, которая всегда сидела на ней как влитая.

— О, я много чего знаю, — легко бросила она, хотя внутри всё сжалось от понимания, что он видит её насквозь. — Например, знаю, что если долго сидеть в углу, угол начинает казаться домом. А это уже опасно.

— Опаснее, чем когда на тебя пялятся из-за решётки? — в его голосе скользнула лёгкая насмешка, но без злобы, скорее, он просто не мог удержаться от того, чтобы не поддеть в ответ.

— Смотря кто пялится, — хмыкнула Линна, выпрямляясь и стараясь вернуть себе ту самую небрежную уверенность, с которой вошла в темницу.

— Тогда, может, хватит пялиться? — произнёс он почти буднично. — Если уж пришла, скажи, зачем.

Линна вдруг почувствовала, как внутри поднимается лёгкое раздражение — не злое, но упрямое, будто он нарочно не давал ей простой реакции, которой она ждала: ни восторга, ни страха, ни даже покорности.

— Знаешь, что самое неприятное в разговорах с тобой? — вдруг выпалила она, постучав чуть сильнее по решётке, так что металл отозвался тонким звоном. — Ты ничему не удивляешься. Ни тому, что я к тебе спустилась, ни тому, что вообще тут происходит. Будто сидишь в театре и ждёшь, когда опустится занавес.

Алор едва заметно усмехнулся:

— Когда сидишь в цепях, быстро перестаёшь удивляться мелочам. Если я сейчас удивлюсь, что ко мне пришла девушка, скрытая плащом и капюшоном, мне придётся удивляться и тому, что вода мокрая. А на удивление уходит слишком много сил.

Линна прищурилась:

— То есть ты хочешь сказать, что я для тебя — мелочь?

— Я хочу сказать, что тратить силы на удивление я не намерен.

Это спокойствие, эта невозмутимость вдруг задели принцессу сильнее, чем любая грубость. Линна чуть подалась вперёд, будто хотела пробить эту стену равнодушия одним резким словом:

— А на язвительность у тебя силы находятся. Очень удобно: ни удивляться, ни стараться, только отпускать колкости, будто это ничего не стоит.

Алор чуть приподнял бровь, впервые будто оценивая её не как собеседницу, а как противника в словесной дуэли:

— Если язвительность — это цена за то, чтобы не сломаться, я готов её платить. А ты, судя по всему, готова платить цену за то, чтобы тебя замечали.

Линна замерла на миг, а потом резко выдохнула, будто сбросила напряжение в коротком смешке:

— Вот это да. Ты даже комплимент умудряешься превратить в упрёк.

— Это не упрёк, — спокойно возразил Алор. — Это наблюдение. Ты хочешь, чтобы мир тебя видел. Я хочу, чтобы мир меня не трогал. В этом мы разные.

Линна шагнула ближе к решётке, не столько из любопытства, сколько из упрямого желания пробить его невозмутимость хоть чем-нибудь.

— Знаешь, я читала про рихтэнов в старых летописях, — проговорила она, чуть склонив голову, будто рассматривала его как диковинную гравюру, где половина деталей явно не совпадала с оригиналом. — Там пишут, что они свирепы, неукротимы, рычат на каждого, кто подойдёт ближе чем на пять шагов, и вообще живут по принципу «сначала удар, потом вопрос». А ты… ты сидишь тут, будто на тебе не цепи на запястьях, а браслеты на балу. Ни ярости, ни дикости. Даже не рычишь. Совсем не похож на того, кем должен быть.

Алор чуть приподнял бровь, единственное движение, выдававшее, что её слова хоть немного его зацепили.

— Летописи любят преувеличивать, — спокойно ответил он. — Или описывать худших из нас. Как придворные любят рассказывать только о скандалах и никогда о том, как кто-то просто спокойно делал своё дело.

Линна фыркнула, но в этом звуке было уже не столько раздражение, сколько азарт, ей хотелось вытянуть из него хоть что-то настоящее, не эту гладкую, отполированную невозмутимость.

— Ладно, допустим. Но если ты не собираешься соответствовать легендам, хотя бы скажи, как тебя зовут?

— Алор.

Линна на секунду замерла, будто имя легло в воздухе между ними и изменило его плотность. Оно звучало твёрдо, но без тяжести, как клинок, который не поднимают для угрозы, а просто держат под рукой.

— Алор, — повторила она тихо, почти про себя, и тут же, спохватившись, вернула на лицо привычную колкую полуулыбку. — Звучит… подходяще. Резко. Как приказ.

— А тебя как зовут? — спросил он неожиданно просто, без насмешки, будто действительно хотел знать.

Линна дёрнула плечом, будто вопрос был слишком лёгким, чтобы заслуживать серьёзного ответа.

— Тебе знать не обязательно, — бросила она, постучав ногтем по решётке ещё раз, уже быстрее, отбивая ритм, который должен был скрыть, как странно ей стало от этого простого вопроса. — Имена — это для тех, кто собирается быть вежливым друг с другом. А мы с тобой… мы не про вежливость.

— Может, и не про вежливость, — тихо согласился Алор, не сводя с неё взгляда. — Но имя — это не вежливость. Это способ не думать о живом существе как о тени.

Эти слова ударили не грубо, а точно так, что Линна невольно нахмурилась, будто пыталась защититься от их смысла.

— Ну, тогда пусть я буду для тебя «та, что стучит по решётке», — нахально улыбнулась она, хотя улыбка вышла чуть натянутой. — Проще запомнить.

Уголок его губ едва дрогнул, почти улыбка, но не совсем.

— Я запомню, — сказал спокойно Алор. И добавил, будто между прочим, но так, что это прозвучало почти как обещание: — Но, когда-нибудь ты всё равно скажешь.

Линна закатила глаза, будто это была самая нелепая вещь, которую она слышала, но внутри что-то шевельнулось — не раздражение, а странное, колючее тепло, от которого хотелось одновременно уйти и остаться ещё на минуту.

— Мечтай, — буркнула она, отступая на шаг, но уже не так резко, как раньше. — У тебя тут времени много.

И, прежде чем она успела что-то сказать ещё, как он резко поднялся, так стремительно, что металл звякнул, а цепи глухо лязгнули, будто сами испугались этого внезапного движения.

Линна отпрыгнула назад так резво, что едва не потеряла равновесие, капюшон едва не слетел с головы, но она молниеносно его поправила, будто это простое движение могло вернуть ей утраченную невозмутимость. Сердце колотилось где-то у самого горла, а в груди всё сжалось от испуга. Его раздвоенный язык мелькнул на губах, клыки сверкнули, и от этого зрелища по спине пробежал холодок — не столько от страха, сколько от внезапного осознания: перед ней не просто пленник, а существо, которое умеет быть опасным. А кисточка его хвоста протиснулась сквозь решётку и чуть не обвилась вокруг её запястья. Линна дёрнула рукой, будто от искры, и отступила ещё на полшага, уже не пряча страха и не только от его силы, но и от того, насколько близко она подошла к краю, не замечая этого.

На секунду в темнице повисла тишина, такая густая, что, казалось, её можно было бы нарезать на ломтики и разложить по шкатулкам как сувенир. Линна уже открыла рот, чтобы выдать что-нибудь язвительно-лёгкое, будто и не было этого ледяного холодка по спине, будто она каждый день стояла в двух шагах от опасного рихтэна и считала это обычной дворцовой рутиной: мол, сегодня темница, завтра чаепитие, послезавтра — разбор этикета с Грачем.

Но Алор опередил её. Едва заметно склонив голову, он произнёс с той самой спокойной интонацией, от которой у Линны внутри всё поджималось от глухого раздражения, словно он, одним словом, ставил её на место, не повышая голоса и даже не глядя прямо:

— Если хочешь произвести впечатление, приходи с чем-то поострее, чем постукивание по решётке. Или хотя бы с пирожным: говорят, даже в темницах хорошие манеры начинаются с угощения. А сейчас ты просто мешаешь мне беречь силы. Так что будь добра — уходи отсюда да поживее. Тут и без придворных сквозняков тесно.