Она свернула за очередной поворот, и кусты сомкнулись вокруг неё, как зелёный шатёр: густые ветви, оплетённые лианами с мелкими белыми цветами, образовали нишу, скрытую от посторонних глаз. Линна остановилась, прижавшись спиной к прохладным листьям, и затаила дыхание.

Шаги. Ровные, тяжёлые, близкие.

Алор возник из полумрака так бесшумно, что она не успела бы отступить, даже если бы хотела. Он остановился в двух шагах, и в его глазах, тёмных от теней и от чего-то большего, горел огонь, который она разожгла в зале своими руками, своими прикосновениями, своей дерзостью. Он смотрел на неё, и в этом взгляде был не вопрос, а ответ, тот, который он так долго прятал за словами о долге и обязанности.

Линна схватила его за руку, утянула вглубь зелёной ниши и, встав на цыпочки, обвив его шею руками, впилась в его губы.

Первое прикосновение было жадным, неукротимым, будто она умирала от жажды и наконец нашла источник. Её губы распахнулись навстречу его губам, и она почувствовала, как он на мгновение застыл — всё его тело окаменело, будто каждый мускул разом превратился в сталь. Это была та секунда, когда он мог отстраниться, мог сказать «нет», мог вспомнить о долге, о корабле, о чёрной дыре, о мире, который ждал его за звёздами.

Но он не отстранился.

Его руки поднялись и легли на её талию — сначала легко, будто он боялся, что она рассыплется, как песчанный замок. А потом крепче. Гораздо крепче. Его пальцы впились в тонкую ткань платья, и Линна ощутила это давление всем телом, и от него у неё перехватило дыхание, а внутри что-то оборвалось, как натянутая струна.

Он ответил на поцелуй.

Не сразу, не плавно, а с тем глухим, низким звуком, который вырвался из его груди, — не стон, нет, скорее рык, подавленный, сжатый, вырвавшийся против его воли, как пламя сквозь трещины в камне. Его губы раскрылись, и его рот накрыл её рот с такой жадностью, что Линна на мгновение показалось, будто земля уходит из-под ног. Она вцепилась в его плечи, чтобы не упасть, и почувствовала, как его руки скользнули ниже, на бёдра, и притянули её к нему — тесно, без зазора, без воздуха, без расстояния. Его хвост оплёл её талию, прижимая её ещё крепче.

— Линна… — её имя слетело с его губ не как слово, а как вздох, как молитва, которую он повторял в темноте бессчётное количество раз и теперь наконец произнёс вслух. Она почувствовала его голос губами, потому что его рот всё ещё был на её губах, и от этого вибрация прошла по всему телу, как молнии.

Она ответила, не словами — она не могла говорить, потому что его поцелуй забирал у неё всё: дыхание, мысли, способность стоять. Её пальцы зарылись в его волосы, скользнули по затылку, и она потянула, и он наклонился к ней ещё ниже, и его губы стали жаднее, требовательнее, будто он искал в ней что-то, что мог найти только так.

Тихий стон сорвался с её губ — тонкий, дрожащий, и он поглотил его, не дал ему исчезнуть в темноте сада. Его язык коснулся её, и Линна задохнулась, и в этом вдохе было всё: вино, клубника, ночь и его запах, от которого кружилась голова сильнее, чем от любого напитка.

Он завёлся. Это было видно, это было ощутимо: его тело, секунду назад напряжённое, как пружина, начало двигаться — не суетливо, не торопливо, а с той медленной, тяжёлой неотвратимостью, от которой у Линны подкашивались колени. Его руки поднимались по её спине, и там, где они касались, ткань платья казалась не преградой, а дразнящей завесой, за которой горела кожа. Он гладил её по спине, по лопаткам, по шее, и каждое прикосновение было то крепче, то легче, будто он учился заново прикасаться к чему-то хрупкому и бесценному.

Линна таяла. Она чувствовала это физически: её тело становилось мягче, податливее, будто воск, поднесённый к огню. Его губы скользнули с её рта на щёку, на подбородок, на шею, и там, где они касались, кожа горела, будто он оставлял на ней невидимые следы, которые не смоет ни вода, ни время. Она запрокинула голову, подставляя ему горло, и тихий, почти беззвучный стон снова сорвался с её губ, и от этого звука его руки сжались на её талии так, что она почувствовала каждый палец.

— Ты… — прошептал он в её шею, и его дыхание было горячим, обжигающим, и от него по её коже бежали мурашки. — Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю, — прошептала она, и её голос был хриплым, дрожащим, но твёрдым. — Я целую тебя. Это единственное, что я понимаю сейчас и чего так долго хотела.

Он поднял голову и посмотрел на неё. В этом взгляде не было ни холода, ни маски, ни долгой тени долга. Был голод. Была нежность. Была боль. И было что-то ещё, что-то такое огромное, что не помещалось в слова, и поэтому он не говорил, а целовал снова, но на этот раз по-другому.

Его губы вернулись к её губам, но теперь в поцелуе не было жадности. Была нежность. Он целовал её медленно, будто запоминал каждый изгиб, каждый вдох, каждый удар её сердца, которое она чувствовала теперь не в груди, а где-то повсюду: в кончиках пальцев, в губах, в коленях, в том месте, где его ладонь лежала на её щеке, и от этого прикосновения хотелось плакать и смеяться одновременно.

«Я люблю его»

Линна распахнула глаза и увидела его лицо совсем близко, так близко, что могла рассмотреть каждую ресницу, радужку его красивых сапфировых глаз.

Его большой палец скользнул по её скуле, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения у Линны защипало в глазах.

— Не плачь, — тихо прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что она едва не сломалась.

— Я не плачу, — соврала она, и слеза скатилась по щеке прямо на его ладонь.

Он посмотрел на эту слезу, и в его глазах что-то дрогнуло. А потом он наклонился и поцеловал её так, будто это был последний поцелуй в его жизни. Так, будто за ним не будет ничего, кроме пустоты и звёзд, к которым он однажды вернётся. И от этого поцелуя Линна поняла всё, что он никогда не скажет: что он тоже любит её, что он не хочет уходить, что каждый день, каждый час, каждое мгновение рядом с ней было для него и раем, и пыткой.

И тогда поцелуй стал снова жадным, и его руки снова стали крепкими, и она снова растворилась в нём, и он в ней, и казалось, что весь мир сузился до этой ниши в лабиринте, до этих лиан с белыми цветами, до запаха земли и травы, до их дыхания, которое слилось в одно.

Его лоб прижался к её лбу, и они стояли так, дыша друг другом, и тишина парка была не тишиной, а музыкой, которую мог слышать только тот, кто стоял на краю чего-то огромного и необратимого.

— Я не могу, — прошептал он.

Эти три слова были произнесены не голосом, а чем-то более глубоким, чем голос. Не разумом, а волей. Воля, которая была сильнее желания, сильнее голода, сильнее этого поцелуя.

Он отстранился. Не резко, а медленно, будто каждое мгновение, на которое его губы отдалялись от её губ, стоило ему части жизни. Его руки первыми разжались на её талии, и она почувствовала холод там, где только что был жар. Потом его пальцы скользнули с её лица, и это было больнее, чем если бы он ударил.

Линна стояла перед ним, прижавшись спиной к кустам, с губами, которые горели от его поцелуев, с сердцем, которое билось так, будто хотело вырваться из груди и догнать его, и она смотрела на него, а он смотрел на неё, и между ними снова была пропасть, но теперь на дне этой пропасти горел огонь, и он освещал всё: и правду, и боль, и ту тонкую, дрожащую нить, которая всё ещё связывала их, хотя он только что попытался её оборвать.

— Почему? — прошептала она, и в этом «почему» не было ни злости, ни упрёка. Только боль. Чистая, прозрачная, без примеси.

— Потому что, если я не остановлюсь сейчас, я не остановлюсь никогда, — его голос был хриплым, надломленным, будто он только что прошёл через битву, в которой не было победителей. — Я не трону тебя, — тихо произнёс он, и голос его звучал твёрдо, но в нём слышалась такая боль, будто эти слова он выталкивал из самого сердца. — Ты чиста и невинна. Я не стану поддаваться порыву страсти ради одного этого желания. Я не хочу, чтобы ты однажды проснулась и поняла, что потеряла себя из-за меня.