Огромный конгресс-холл заводоуправления, помнящий еще пышные партийные съезды и речи министров тяжелой промышленности СССР, встретил участников закрытого заседания промозглой прохладой и жалобным скрипом старых, рассохшихся паркетных досок под ногами.

За нереально длинным, Т-образным столом из полированного темного шпона разместились обе договаривающиеся стороны. Контраст был разительным, режущим глаз.

С одной стороны жалась друг к другу хмурая, одетая в дешевые, плохо сидящие костюмы советского пошива, растерянная команда руководства КАМАЗа. Люди нервно теребили галстуки и прятали глаза. С другой монолитной стеной восседала глянцевая, ухоженная, излучающая ауру сытости и абсолютной уверенности в неминуемом триумфе американская делегация. В дальнем углу огромного зала, стараясь не привлекать к себе внимания, тихо и мерно стрекотала громоздкая телекамера вспотевшего журналиста из Казани.

Мистер Смит вальяжно расстегнул пуговицу дорогого пиджака, неторопливо щелкнул замками бронированного кейса и достал оттуда внушительную, перетянутую шелковой лентой стопку документов. Контракты были отпечатаны на невероятно плотной, хрустящей белоснежной бумаге с тиснением. Американец торжественным, театральным жестом положил стопку на стол, прямо перед носом Белоусова.

— Итак, достопочтенные джентльмены, — бархатным, хорошо поставленным баритоном вещал Смит через старательного переводчика, свободно и по-хозяйски развалясь в мягком кресле. — Генеральный контракт полностью согласован в штаб-квартире и готов к немедленному подписанию. Наш беспрецедентный инвестиционный пакет составляет ровно пятнадцать миллионов долларов США. Живыми наличными траншами на расчетный счет тонущего предприятия. Взамен щедрый консорциум General Motors получает сущую мелочь — контрольный пакет, состоящий из пятидесяти одного процента голосующих акций акционерного общества ПО «КАМАЗ». Сделка честная и прозрачная.

Белоусов с такой силой сжал челюсти, что желваки на скулах вздулись буграми. Толстые стекла очков генерального директора стремительно запотевали от нервного дыхания.

— Мистер Смит, мы внимательно изучили проект, — предельно тихо, сдерживая рвущуюся наружу ярость, произнес русский директор, придвигая к себе бумаги. — Но в Приложении номер три, написанном мелким шрифтом, прямо сказано, что всё историческое Конструкторское бюро немедленно передается под полную юрисдикцию детройтского филиала. А государственная программа самостоятельного производства отечественных грузовиков модели «КАМАЗ-5320» полностью и безоговорочно сворачивается и запрещается!

Белоусов сорвался на хриплый крик, стукнув кулаком по столу:

— Вы же оставляете за огромным автозаводом полного цикла только жалкую роль примитивного сборочного цеха для ваших машинокомплектов! Вы превращаете нас в пристройку!

— Совершенно верно трактуете документ, мистер Белоусов. У вас отлично работают юристы, — приторно-сладко, ни на секунду не смутившись, улыбнулся Смит, поправляя золотую запонку. — Ответьте на один простой вопрос: зачем вообще тратить колоссальные деньги на разработку собственных, никому не нужных моторов? Советская инженерная технология безнадежно, навсегда отстала от просвещенного Запада. Мы избавим вас от головной боли. По доброте душевной привезем надежные дизели «Detroit Diesel» первой генерации. Да, они сняты с конвейера десять лет назад, но для ваших дорог это верх совершенства. Вы будете просто стоять у конвейера, прикручивать колеса и ставить на рамы готовые кабины. Это называется грамотная глобальная оптимизация! Это единственное спасение от неминуемого банкротства и тюрьмы за невыплату долгов!

— Какое к черту спасение⁈ — внезапно, словно проснувшись от летаргического сна, подал громкий голос главный конструктор завода, седой как лунь мужчина по имени Петр Ильич. Сухие старческие руки с въевшимся в поры графитом от карандашей бешено дрожали.

Старик вскочил со стула, едва не опрокинув стакан с водой:

— Вы же целенаправленно уничтожаете великую русскую инженерную школу! Мы почти сорок лет потом и кровью создавали эти дизели, адаптировали их под лютые морозы и бездорожье! Мы душу в них вложили! Дайте просимые триста миллиардов рублей кредита на восстановление сгоревшего завода двигателей — и клянусь, мы через два года сделаем мотор на порядок лучше, мощнее и экономичнее детройтского старья!

Ричард Смит откинулся на спинку кресла и громко, искренне, от всей души расхохотался, многозначительно переглянувшись с потешающимися юристами:

— Триста миллиардов рублей⁈ О, святая простота! Джентльмены, окститесь! Так называемая национальная валюта — это просто резанная цветная бумага! Мусор! Завтра утром она будет стоить на мировых биржах меньше, чем вонючий сигаретный пепел в хрустальной пепельнице! В стране нет реальных денег. У слабого правительства нет денег даже на зарплаты учителям. Единственные люди в этой комнате, у кого есть реальные, обеспеченные золотом зеленые банкноты — это мы. И мы диктуем правила.

Высокомерный американец подался вперед и жестко, требовательно похлопал открытой ладонью по толстой стопке распечатанных контрактов:

— Хватит лирики и патриотизма. Подписывайте бумаги немедленно, мистер Белоусов. Или завтра на рассвете злобные кредиторы с Урала продадут вонючий завод с молотка за долги по цене ржавого металлолома. А вас лично, вместе с крикливым главным конструктором, просто выбросят на улицу побираться. Выбирайте.

И пока в душном конгресс-холле на втором этаже шло неприкрытое, циничное выкручивание рук руководству завода, на улице, прямо у подножия массивного административного корпуса, стремительно разворачивались события совсем иного, куда более дикого и первобытного толка.

Сайфиев, широко известный в криминальных кругах Челнов под емкой кличкой Булат — старший и самый безжалостный бригадир так называемой «двадцать девятой группировки», стоял у парадной лестницы. Именно его бойцы жестко контролировали самую лакомую кормушку — нелегальную отгрузку дефицитных запчастей со Второго грузового КПП.

На авторитете был надет неизменный атрибут власти — длинный черный кожаный плащ до пят, широкие спортивные штаны с тремя полосками «Adidas» и невероятно массивная, толщиной с палец, золотая цепь, призывно поблескивающая на бычьей шее. По бокам от вожака нетерпеливо переминались с ноги на ногу трое преданных боевиков с характерными квадратными челюстями, сломанными ушами и пустыми, стеклянными глазами хищников.

— Слышь, Рашид, тему сечешь? — медленно, цедя слова через оттопыренную нижнюю губу, произнес Булат, небрежно сплевывая шелуху от семечек прямо на свежевымытый асфальт. — Директор наш очкастый там наверху сейчас с американскими лохами договаривается. Правильные люди из конторы шепнули, что буржуи баксы прямо в Набережные Челны налом везут. Сделку закрывать. Пятнадцать миллионов зелени, прикинь масштаб.

— И чё с того, Булат? Нам-то с этого чужого праздника жизни чё конкретно капнет? — криво ухмыльнулся второй бандит, поигрывая ключами от новенькой вишневой «девятки». — Американцы же под крышей ФСК ходят, туда лезть — себе дороже выйдет, порешат.

— А то нам капнет, тормоз, — маленькие поросячьи глаза бригадира нехорошо, злобно сузились, превратившись в щелочки. — Мы с этих пятнадцати миллионов свои законные двадцать процентов наличманом заберем. Налог на спокойствие и за общее покровительство территории. Американцы уедут, а завод здесь останется. Если Белоусов вдруг заартачится или, не дай бог, захочет по глупости эти деньги обычным работягам на долги по зарплате раздать — мы его просто вечерком у подъезда дома с арматурой встретим. Или дочку из школы заберем покататься. Быстро объясним старому дураку, что наша челнинская земля — это вам не сытый Детройт. Тут свои, пацанские законы работают. Кто сильнее, тот и прав.

В этот самый момент со стороны центральной заводской проходной послышался странный, низкий, быстро возрастающий и леденящий душу гул. Словно приближалось мощное землетрясение.