Пятнадцать гектаров сплошных дымящихся руин, искореженные температурой прецизионные станки, лужи застывшего алюминия, рухнувшие перекрытия и расплавленные мостовые краны. Попытки местных умельцев хоть как-то собирать дизельные моторы во временных, наспех сколоченных цехах из полусгоревших, отмытых от сажи запчастей напоминали отчаянные попытки оживить давно остывшего покойника при помощи молитвы, синей изоленты и мата. Двигатели стучали, истекали маслом и рассыпались на ходу.
Кассовый разрыв предприятия давно превысил астрономические триста миллиардов старых, стремительно обесценивающихся рублей. Кредиторы всех мастей — наглые коммерческие банки-однодневки, суровые поставщики листового металла с Урала, обозленные текстильщики из Иваново, поставлявшие обивку для кабин — выстраивались в бесконечную очередь с арбитражными исками. Все требовали одного: немедленно расчленить и признать автогигант банкротом, пустив активы с молотка.
А обычные рабочие, чьими руками создавалось индустриальное чудо, не видели настоящих, живых денег с самой зимы. Люди выживали чудом, перебиваясь внутренними заводскими талонами на слипшиеся макароны, дешевую перловую крупу и постное масло.
В этот самый момент беспросветного отчаяния где-то далеко внизу, за плотно закрытым окном раздался сытый, породистый рев мощных моторов, грубо разрывающий тяжелую утреннюю тишину омертвевших цехов.
К обшарпанному центральному крыльцу главного заводоуправления, с огромным трудом переваливаясь через глубокие ямы и пробираясь сквозь разбитый гусеничными тракторами асфальт, подкатила блестящая кавалькада дорогих импортных автомобилей. Впереди, словно океанская яхта среди рыбацких лодок, плыл огромный темно-синий «Линкольн». За ним след в след двигались два сочных, отполированных до зеркального блеска микроавтобуса «Форд» с наглухо тонированными стеклами, скрывающими пассажиров от нескромных взглядов.
— Ну вот, дождались. Приехали стервятники… — Белоусов кряхтя, словно глубокий старик, тяжело поднялся из-за стола, натягивая на сутулые плечи изрядно помятый серый пиджак. — Зинаида Петровна, прессу местную позвали, как я просил?
— Звала, Николай Васильевич, всё исполнила. Из самой Казани двое с камерой приехали, и еще один корреспондент ночным поездом из Москвы добрался, из «Известий». Сидят сейчас внизу, в холле, мерзнут на сквозняке. Чайку им налила пустого.
— Зовите всю эту братию в конгресс-холл на второй этаж. Пускай фиксируют для истории. Пора официально продаваться заокеанским благодетелям. Другого выхода у нас всё равно нет.
Тем временем вице-президент могущественного американского автоконцерна «General Motors», мистер Ричард Смит, брезгливо, с грацией балетного танцора перешагнул глубокую лужу, маслянисто поблескивающую у самого подножия парадной бетонной лестницы.
На высокопоставленном иностранце был надет идеальный, сидящий точно по фигуре светло-серый костюм из тончайшей легкой альпаки. Белоснежная сорочка слепила глаза, массивные золотые запонки ловили скупые лучи солнца, а безупречно чистые, отполированные вручную туфли из кожи аллигатора казались абсолютной, сюрреалистичной дикостью среди челнинского потрескавшегося бетона и промышленной грязи.
Смит неторопливым, аристократичным жестом поправил стильные роговые очки, достал из нагрудного кармана шелковый белоснежный платок и слегка прижал к носу. Этот нехитрый фильтр должен был защитить чувствительное обоняние американца от стойкого, въевшегося в сами стены аромата горелого мазута, дешевого табака и пролетарской безысходности.
За широкой спиной вице-президента плотной, уверенной стеной двигалась внушительная свита сопровождения. Три зубастых корпоративных юриста с пухлыми кожаными кейсами, набитыми кабальными контрактами. Двое въедливых экспертов по финансовому аудиту. Личный суетливый переводчик с бегающими глазками и, замыкая процессию, двое дюжих, лишенных шеи охранников в строгих черных костюмах, под которыми явно угадывалась сбруя с оружием.
— О, Господи Иисусе, Ричард, ты только посмотри на этот кошмар, — негромко, на чистом английском произнес один из аудиторов по имени Боб, семенящий рядом со Смитом.
Финансист с нескрываемым ужасом поглядывал на гигантскую, проржавевшую насквозь металлическую надпись «Слава труду!», криво висящую на облупившемся фасаде административного здания.
— Этот коммунистический промышленный динозавр выглядит так, будто по нему вчера отбомбился весь наш стратегический полк Б-52. Здесь же живого места нет! Неужели совет директоров в Детройте действительно собирается выкладывать за зловонную свалку металлолома целых пятнадцать миллионов полновесных долларов? Это же безумие!
Смит снисходительно, уголком губ ухмыльнулся, даже не повернув головы в сторону подчиненного:
— Учись мыслить глобальными категориями, Боб. Ты смотришь на грязь, а я смотрю на геополитику. Пятнадцать миллионов баксов — это смешная цена двух хороших частных особняков где-нибудь на побережье во Флориде. Гроши для корпорации. Булавочный укол в бюджете.
Ричард плавно поднимался по щербатым ступеням, продолжая чеканить слова:
— Но за эти жалкие копейки мы получаем самую крупную готовую производственную площадку на всем Ближнем Востоке и в Восточной Европе. Местные аборигены сами, добровольно, с песнями и танцами отдадут пятьдесят один процент голосующих акций. Мы полностью, под корень ликвидируем их хваленое местное конструкторское бюро. Эти русские инженеры-мечтатели со своими дикими, неконтролируемыми идеями и амбициями нам здесь даром не нужны. Конкуренты Детройту не требуются.
Вице-президент остановился перед массивными входными дверями, ожидая, пока охрана откроет створки:
— Мы просто выбросим на помойку все старые чертежи дизелей. Зарубим на корню любые жалкие попытки восстановить этот их сгоревший моторный завод. Территорию зачистим бульдозерами. А в уцелевших цехах поставим примитивную крупноузловую отверточную сборку наших старых, снятых с производства грузовиков серии «Chevrolet». Пусть аборигены крутят гайки.
— Звучит как отличный бизнес-план, босс. А как же их тридцать тысяч рабочих? Что делать с этой армией? Профсоюзы не поднимут вой? — деловито, делая пометку в блокноте, спросил старший юрист Джон.
— Нет здесь никаких профсоюзов, Джон. Здесь только голод и отчаяние, — абсолютно спокойно, словно речь шла об утилизации старых покрышек, ответил Смит. — Двадцать тысяч человек в первый же месяц сократим и выбросим на улицу. Оптимизация штата, ничего личного. А оставшейся десятке тысяч рабов официально снизим заработную плату до потолка в пятьдесят долларов в месяц. И поверь мне, для нищей, разваливающейся страны такая сумма будет казаться поистине царским подарком. Будут каждый день молиться на полосатый флаг GM и целовать нам ботинки.
Представительная делегация неспешно, чеканя шаг дорогими туфлями, поднялась на просторный второй этаж, где уже ожидал осунувшийся Белоусов в окружении небольшой группы испуганных, помятых заводских главных специалистов и инженеров.
— Добро пожаловать на производственное объединение КАМАЗ, глубокоуважаемый мистер Смит, — с трудом выдавливая из себя каждое слово, процедил Белоусов, протягивая сухую, мозолистую ладонь. Юркий переводчик мгновенно, скороговоркой перевел фразу на английский, придав ей максимум подобострастия.
Смит ответил предельно коротким, холодным и покровительственным рукопожатием. Суховато улыбнулся фирменной, ослепительно-белой отбеленной у дантиста улыбкой акулы, обнажив ровный ряд идеальных зубов:
— Добрый день, мистер Белоусов. Мои аналитики еще на прошлой неделе провели детальный предварительный осмотр ваших производственных мощностей. Скажу прямо, без купюр: общее состояние… крайне печальное. Удручающее зрелище. Инфраструктура разрушена, логистика мертва. Но мы в далеком Детройте искренне верим в христианское милосердие и невидимую исцеляющую руку рыночной экономики. Мы пришли вас спасать. Пойдемте скорее в зал заседаний, время — это большие деньги, а я не люблю их терять.
