На пороге, будто материализовавшись из воздуха, вырос Владимир Губанов. Бессменный начальник службы собственной безопасности «ТехМаша», облаченный в качественный, подогнанный по фигуре полевой камуфляж без единого знака различия, молча переступил порог. Массивный вороненый ствол любимого автоматического пистолета Стечкина, торчащий в открытой тактической кобуре на бедре, зловеще блеснул в лучах утреннего солнца.

— А ты за это не переживай, Николаич. Твое дело снабжение, наше дело — порядок, — прогудел начбез тяжелым, как могильная плита, басом, неторопливо проходя вглубь комнаты.

Губанов обвел присутствующих холодным, колючим взглядом профессионального волкодава:

— Бандиты ведь крутые и дерзкие только до тех самых пор, пока с обученными профи в узком коридоре не пересекутся. Мои ребята еще ночью, по приказу шефа, скрытно перебросили к Тольятти и Челнам три полных сводных батальона военизированной охраны корпорации.

Безопасник скупо, одними губами усмехнулся:

— Бойцы экипированы по первому классу. Поддержка легкой бронетехникой обеспечена. Плюс выдали парням новые портативные тепловизоры разработки уважаемого профессора Штейна. Если эти уличные деятели в спортивных костюмах не догоняют с первого раза, как работает закон сибирского чека, мы им очень быстро, популярно и доходчиво всё объясним. На универсальном международном языке калибра семь-шестьдесят два. Дойдет даже до самых тупых.

— Володя, я тебя очень прошу, без лишней стрельбы на улицах городов и кровавых бань на заводах, — строго остудил излишний боевой пыл безопасника Крылов. — Мы заходим не как оккупанты, а как законные владельцы. Работаем предельно жестко, хирургически точно, неотвратимо, но строго по букве собственного закона. Устранять только тех, кто окажет прямое вооруженное сопротивление.

Виктор резко перевел взгляд на снабженца:

— Коля! Хватит жевать!

Шевцов мгновенно вытянулся стрункой, проглотив кусок краба не жуя и чудом не опрокинув локтем налитую рюмку элитного коньяка:

— Туточки я, Виктор Сергеевич! Весь во внимании!

— Немедленно собираешься и идешь в хранилище. Лично упаковываешь три больших инкассаторских баула наличности. Забиваешь под завязку. Берешь только новенькие, хрустящие, пахнущие краской «крыловки» крупным номиналом по пятьдесят и сто чеков. Обязательно чтобы все были с золотыми переливающимися голограммами. Это важно для визуального эффекта. Как соберешь — полетишь сегодня бортом со мной и Губановым.

— Никак опять электорат материально стимулировать и любовь пролетариата покупать будем? — мгновенно смекнув суть маневра, расплылся в широкой, хитрой и довольной ухмылке зам по снабжению.

— Именно так. Простой народ — наша главная опора. Мужики в цехах на этих несчастных заводах с самой зимы нормальных живых денег в руках не держали, семьи впроголодь живут, перебиваются с хлеба на макароны, — голос Крылова стал спокойным и уверенным. — Как только служба безопасности зачистит территорию и мы победоносно зайдем на КАМАЗ, ты выйдешь вперед и демонстративно расчехлишь эти баулы прямо посреди главного сборочного цеха. На глазах у всех.

Виктор сделал рубящий жест рукой:

— И прямо там, не отходя от кассы, закроешь перед людьми все накопленные долги по зарплате. За все месяцы. Да не просто закроешь, а выплатишь компенсацию в трехкратном размере от положенного оклада. Каждому работяге.

— О-о-о… — блаженно и тягуче, словно сытый кот, протянул Шевцов, сладострастно потирая пухлые ладони в предвкушении грядущего шоу. — Шеф, да это ж просто песня! Гениальный ход конем! За такое нереальное бабло простые работяги этих залетных американцев вместе с инвесторами и всей тольяттинской братвой на вилах и монтировках до самой границы Москвы на руках вынесут! Сами, без всякого ОМОНа!

— Ровно на этот эффект и сделан мой расчет. Психология масс — страшная сила, если уметь её направлять, — ровным тоном подтвердил Виктор, заканчивая импровизированное совещание.

Глава сибирской корпорации бросил быстрый взгляд на часы. Он решительно поднялся из-за стола, расправляя плечи, и фирменным, отточенным движением захлопнул гравированную крышку зажигалки, которую всё это время вертел в пальцах.

Отражающееся в полированном металле пламя послушно погасло, символизируя конец мирной передышки.

— Время пошло, господа хорошие. Стадия планирования завершена, переходим к активной фазе, — скомандовал Крылов, направляясь к выходу из пентхауса. — Вылет нашего борта в Набережные Челны ровно через два часа. Пора наконец-то показать этой запутавшейся стране и всяким заокеанским гостям, как на самом деле работает настоящая, зубастая сибирская корпорация. Готовьтесь, скучно не будет.

Июньский туман над широким руслом Камы казался невероятно тяжелым, густым, насквозь пропитанным застарелой сыростью, вездесущей угольной пылью и прогорклым мазутом. Набережные Челны погружались в новое утро мучительно неохотно, словно этот измученный город-гигант панически боялся грядущего просветления и того, что принесет с собой безжалостный дневной свет.

За высокими, давно не мытыми окнами заводоуправления производственного объединения «КАМАЗ» простиралась поистине бесконечная, циклопическая панорама промышленной зоны. Гигантские серо-бетонные корпуса цехов, раскинувшиеся на десятки километров, напоминали выброшенных на берег мертвых китов. Над ними возвышались застывшие в неестественных позах портальные краны, а внизу змеились ржавеющие нитки железнодорожных путей. Обесточенные сборочные линии молчали, превращая великую гордость советской индустрии в самый грандиозный на планете памятник разрухе девяностых.

В просторном, некогда роскошном кабинете генерального директора стоял удушливый, физически тяжелый запах корвалола, остывшего дешевого чая и вязкой, беспросветной суконной тоски.

Николай Васильевич Белоусов, пятидесятилетний крепкий мужчина с глубоко помятым, серым от хронического недосыпа лицом и редким венчиком седых волос вокруг блестящей залысины, судорожно глотал очередную белую таблетку. Руководитель автогиганта запивал горькое лекарство отстоявшейся водой из пожелтевшего граненого стакана. Пальцы старого производственника заметно дрожали, непроизвольно выбивая нервную дробь по полированной столешнице из темного шпона.

— Николай Васильевич, батюшка, ну вы хоть кусочек поешьте, нельзя же так себя истязать, — тихо, почти жалобно пролепетала пожилая секретарь Зинаида Петровна.

Женщина в выцветшей шерстяной кофте аккуратно, словно боясь спугнуть тишину, придвинула к локтю начальника блюдечко с надкусанным черствым пряником.

— Снова ведь с пяти утра на ногах, ни крошки во рту не было. А у вас давление. К тому же главный энергетик опять срочную телефонограмму прислал. Стервятники из «Татэнерго» официально угрожают ровно в двенадцать ноль-ноль полностью, до рубильника, отключить водозабор и обесточить третью узловую подстанцию. Пишут, что общая задолженность перевалила за сорок миллиардов рублей.

— Задо-о-олженность… — сипло, с надрывом выдохнул Белоусов, бессильно опустив тяжелую голову на сцепленные замком натруженные руки. — А откуда я им сейчас рожу эти проклятые миллиарды, Зинаида Петровна? Из собственного кармана выну и нарисую? Или почку продам?

Директор поднял на секретаршу воспаленные, красные от лопнувших сосудов глаза:

— На Главном сборочном конвейере прямо сейчас мертвым грузом стоят четырнадцать тысяч абсолютно готовых грузовиков! Они стоят на деревянных колодках! Без двигателей! Полноценные, вылизанные кабины, усиленные рамы, собранные мосты, коробки передач — всё есть! А силовых агрегатов нет! Пустота под капотом! Чем мне прикажете с этими энергетиками расплачиваться — запасными колесными дисками? Или рессорами им в окна кидать?

Великий завод тяжело, с хрипом умирал уже второй год подряд. Памятный, проклятый всеми заводчанами апрель девяносто третьего года, когда в считанные часы вспыхнул и выгорел дотла уникальный, не имеющий аналогов в Европе завод двигателей, подкосил КАМАЗ окончательно и, казалось, бесповоротно.