К заводоуправлению, сметая на пути хлипкие турникеты, неумолимо подходила многотысячная, монолитная толпа доведенных до отчаяния рабочих. Простые заводчане — мужчины в синих, насквозь промасленных засаленных ватниках, потертых рабоче-крестьянских кепках и грубых брезентовых робах — шли плотной, тяжелой, абсолютно молчаливой стеной. От тяжелого молчания тысяч людей становилось по-настоящему страшно.

В первых рядах угрюмые мужики несли над головами огромный, наспех сколоченный самодельный транспарант из куска выцветшего красного кумача. Корявыми белыми буквами на нем было выведено: «Отдайте заработанное! Чем кормить голодных детей⁈».

Женщины-маляры из прессового цеха, с лицами, почерневшими от ядовитых паров краски, изможденные фрезеровщицы и крановщицы шли следом, время от времени выкрикивая страшные, искренние проклятия в адрес зажравшегося руководства. Мужчины просто молча, до побеления костяшек сжимали тяжелые пудовые кулаки и тяжелые гаечные ключи.

— О, смотри-ка, местная голодрань с заводов приперлась права качать, — брезгливо оскалился Булат, привычным жестом оглаживая под полой кожаного плаща холодную, ребристую рукоять спрятанного армейского пистолета ТТ. Оружие придавало уверенности. — Совсем берега попутали, смертники. Сейчас добрые американцы им с балкона по сто долларов мелкими купюрами в толпу бросят, как собакам кости — они тут же и успокоятся, передерутся между собой за бумажки и по домам расползутся водку жрать.

Могучая людская толпа неумолимо надвигалась и в конце концов плотно уперлась в жиденькую цепочку местной заводской военизированной охраны. Охранники, такие же голодные и злые мужики, месяцами не видевшие зарплаты, даже не думали применять дубинки. Они беспомощно, опустив глаза, попятились к стеклянным дверям административного корпуса, сливаясь с митингующими.

Люди внизу яростно требовали выхода Белоусова. Атмосфера на площади была накалена до абсолютного, звенящего предела — в воздухе пахло бензином и кровью. Достаточно было одной, даже самой крошечной искры, одного неосторожного грубого слова или резкого жеста, чтобы обезумевшая пятитысячная масса просто разнесла фешенебельное заводоуправление вместе с дорогими иномарками на щепки и кирпичи.

В конгресс-холле на втором этаже массивные стекла высоких окон уже начали мелко, противно вибрировать в рамах от нарастающего гула тысяч человеческих голосов. Звук проникал даже сквозь двойные рамы.

Белоусов на негнущихся ногах медленно подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и глянул вниз, на бушующее море поднятых, сжатых от ненависти кулаков. Старое, изношенное сердце больно, с перебоями сжалось в груди, отдавая тянущей болью в левую лопатку. Генеральный директор судорожно потянулся дрожащей рукой к внутреннему карману пиджака за очередным спасительным валидолом.

— Вы слышите их, мистер Смит? Вы видите этих людей? — предельно тихо, сорванным голосом произнес Белоусов, медленно повернувшись к надменному американцу. — Простые рабочие требуют законную зарплату. Им не на что купить хлеб. Ответьте честно, глядя в глаза: если я сейчас подпишу кабальный контракт, куда конкретно пойдут эти выделенные пятнадцать миллионов? Вы выплатите людям долги?

— Успокойтесь, Николай, это просто неорганизованная толпа маргиналов, — Ричард Смит даже не шелохнулся в кресле, продолжая холодно и размеренно чеканить слова через переводчика. В глазах плескалось абсолютное равнодушие. — Деньги корпорации пойдут строго на погашение будущих операционных издержек, замену топ-менеджмента и конвертацию выпущенных акций, мистер Белоусов. Это бизнес, а не благотворительный фонд. Крикливые рабочие подождут лучших времен. В крайнем случае, выдайте еще немного макарон из запасов. Итак, время истекло. Подписываете договор или нет?

Белоусов, словно находясь под глубоким гипнозом, шаткой походкой подошел к столу и медленно, обреченно поднял позолоченную перьевую ручку. Пальцы старого производственника дрожали так сильно, что тонкий металлический стержень выписал на чистом гербовом бланке кривую, пьяную закорючку, царапнув бумагу.

А в это самое время, ровно в пятистах километрах к юго-западу от закипающих Набережных Челнов, высоко в ослепительно синем небе разворачивался финал совершенно другой партии.

В роскошном, защищенном кевларовой броней спецсалоне штабного авиалайнера ТУ-154, принадлежащего корпорации «ТехМаш», летевшего на крейсерской высоте девяти тысяч метров над великой рекой Волгой, царила атмосфера абсолютного, ледяного цифрового спокойствия и хирургического расчета. Никаких криков, никаких эмоций — только холодная мощь интеллекта.

За большим, идеальной овальной формы столом для совещаний, вырезанным из массива ценного тикового дерева, сидел Аркадий Валерьевич Сидоров. Гениальный председатель правления могущественного банка «ТехМаш-Финанс» привычным, педантичным жестом поправил съехавшие на переносицу очки в тонкой оправе. Банкир не спеша отпил глоток давно остывшего, но всё еще крепкого эспрессо из фарфоровой чашечки и плавно повернул тяжелый монохромный зеленый экран эксклюзивного переносного компьютера «ТехМаша-Ноутбук-1» прямо к Виктору Крылову.

— Виктор Сергеевич, спешу доложить. Масштабная операция под кодовым названием «Финансовый невод» успешно и полностью завершена ровно сорок минут назад, — сухо, деловито, без единой лишней эмоции в скрипучем голосе проинформировал Сидоров, постукивая карандашом по столу.

Глава Империи Крылов, вольготно сидевший в глубоком, обтянутом нежной телячьей кожей кресле у иллюминатора, неторопливо достал из кармана идеально сидящего темно-синего клубного пиджака любимый золотой «Дюпон». В тишине герметичного салона раздался сочный, кристально чистый и звонкий металлический щелчок. Мгновенно вспыхнул ровный огонек дорогого газа. Виктор изящно поднес пляшущее пламя к кончику крепкого «Кэмела», с наслаждением затянулся терпким, густым дымом и медленно выдохнул длинную сизую струю прямо в приятную полутьму кондиционируемого салона.

— Внимательно вас слушаю, докладывайте детали, Аркадий Валерьевич, — спокойно откликнулся президент корпорации, стряхивая пепел. — Каков точный математический результат агрессивной скупки на открытом рынке?

— Работа проведена филигранно. Через подконтрольные региональные филиалы и фирмы-посредники в Казани, Самаре, Уфе и Ижевске нами была стремительно скуплена огромная масса долгов, — Сидоров гордо постучал сухим, костлявым пальцем по нужной клавише, выводя на экран итоговую таблицу. — В наших руках сейчас сосредоточено ровно семьдесят три и четыре десятых процента всей просроченной коммерческой вексельной задолженности производственного объединения «КАМАЗ».

Финансист позволил себе скупую, хищную улыбку:

— Жадные, но глупые коммерческие банки, до смерти перепуганные газетными слухами о скором и неминуемом банкротстве автогиганта, с превеликой радостью и облегчением сбросили нам эти мусорные, как они думали, векселя. Общий номинал долга составляет колоссальные триста миллиардов рублей! И знаете, за сколько мы их забрали? Выкупили с фантастическим дисконтом в семьдесят процентов от номинала. Потратили на элегантную операцию смешные восемьдесят миллиардов старых, ничем не обеспеченных инфляционных рублей. Что в пересчете на твердый корпоративный баланс составляет около двадцати миллионов физических, золотых «крыловок». Мы купили их за копейки.

Елена Станиславовна Романова, сидевшая напротив за столиком и с аристократической грацией тонким серебряным пинцетом укладывавшая полупрозрачный ломтик деликатесной щучьей икры на хрустящий поджаренный тост, элегантно приподняла соболиную бровь:

— Великолепная работа, коллеги. Но как быть с долгами государства? А государственная задолженность завода, Аркадий Валерьевич? Вы про неё не забыли?

— Оставшиеся двадцать шесть и шесть десятых процента долга — это исторические гигантские долги КАМАЗа перед энергетиками из «Татэнерго» и местным республиканским бюджетом за налоги, — тут же парировала Романова, не дожидаясь ответа банкира.