— В этом, насколько я понимаю, смысл чулка.

Матье медленно поднял глаза.

Весеннее утро за окнами Версаля было ясным и прохладным. После ночного дождя сады сияли свежей зеленью, вода ещё блестела на каменных балюстрадах, а первые лучи солнца превращали капли на молодых листьях в крошечные стеклянные бусины.

Внутри всё было гораздо менее невинно.

На кресле лежал королевский камзол глубокого синего цвета, расшитый серебром. Рядом — кружевная рубашка, ленты, подвязки, башмаки с красными каблуками.

И парик.

Матье старательно на него не смотрел.

— Я не надену каблуки.

Луи сидел возле окна и пил кофе.

— Наденете.

— Я упаду.

— Первые недели — вероятно.

— И это вас радует.

— Очень.

Бонтан стоял возле стола.

Лицо его оставалось совершенно невозмутимым.

Только глаза выдавали человека, который наслаждался каждым мгновением.

Матье ткнул пальцем в кружево.

— А это?

— Рубашка.

— Это занавеска.

— Дорогая занавеска.

— Я должен в ней управлять Францией?

— Я двадцать два года управляю.

— Теперь понимаю некоторые государственные решения.

Луи поперхнулся кофе.

Бонтан отвернулся.

— Александр.

— Сир?

— Вы смеётесь.

— Ни в коем случае.

— Плечи двигаются.

— Кашель.

Матье взял туфлю.

Посмотрел на красный каблук.

— Почему красный?

— Потому что двор решил, что это красиво.

— А вы?

— Я решил, что Франция переживёт.

— И долго привыкали?

Луи посмотрел на собственные ноги.

— До сих пор нет.

Матье впервые за утро улыбнулся.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Значит, есть надежда сохранить рассудок.

— Не обольщайтесь.

---

Они начали не с политики.

Луи хотел.

Матье хотел.

Бонтан запретил.

— Если господин Делорм завтра блестяще рассуждает о голландской торговле, но берёт бокал не той рукой, его заметят раньше, чем он закончит первую фразу.

Матье посмотрел на Луи.

— Вы берёте бокал определённой рукой?

— Оказывается.

— Какой?

Луи потянулся.

Бонтан ударил его по пальцам.

Не сильно.

Но достаточно.

Король Франции замер.

Матье медленно открыл рот.

— Александр.

— Сир.

— Вы только что…

— Спас государство.

Матье сел.

— Я остаюсь.

Луи посмотрел.

— Вы же собирались уходить?

— Уже нет.

— Почему?

— Хочу увидеть, чем это закончится.

Бонтан взял бокал.

— Его величество почти всегда касается ножки вот здесь. Когда слушает неприятный доклад, поворачивает бокал на четверть оборота. Когда очень раздражён — перестаёт трогать вообще.

Матье посмотрел на Луи.

— Вы знаете об этом?

— Нет.

— Прекрасно.

— Почему?

— Мне придётся знать вас лучше, чем вы сами.

— Именно.

Луи перестал улыбаться.

В этом и заключалась проблема.

Лицо можно изменить.

Волосы — спрятать.

Рост — добавить каблуком.

Небольшую разницу в плечах — скроить камзолом.

Даже голос можно приблизить.

Но человек состоял из тысяч мелочей, о которых сам никогда не думал.

Как поворачивает голову.

Как слушает.

Как входит.

Кому первым кивает.

Сколько секунд смотрит на собеседника перед ответом.

Как держит перчатки.

Как снимает кольцо.

Каким пальцем касается подбородка.

Как смеётся с братом.

Как молчит с женой.

Как раздражается на Кольбера.

Как позволяет Бонтану поправить воротник.

Как смотрит на собственных детей.

Последнее научить было невозможно.

Поэтому первым правилом стало:

никаких близких.

Никакой Марии-Терезии.

Никакого дофина.

Никакой Атенаис.

Никаких врачей.

Никаких ситуаций, где человек, десятилетиями знавший тело и привычки Луи, сможет долго рассматривать Матье вблизи.

Первые подмены, если до них вообще дойдёт, будут короткими.

Контролируемыми.

На расстоянии.

И обязательно там, где присутствие Бонтана никого не удивит.

Луи впервые понял, насколько удобно абсолютному монарху иметь рядом человека, которому никто не задаёт вопросов.

Бонтан был первым камердинером короля.

Он имел законное право находиться в спальне.

Знал порядок пробуждения, одежды, дверей, допусков, слуг, маршрутов.

Через него проходила сама граница между телом короля и двором.

И самое смешное заключалось в том, что придворные видели это каждый день.

Поэтому перестали замечать.

---

— Нет, — сказал Бонтан.

Матье остановился посреди комнаты.

— Что теперь?

— Вы идёте.

— Я всегда так хожу.

— Поэтому и плохо.

— У меня две ноги.

— У короля тоже.

— Уже облегчение.

Луи сидел в кресле.

— Матье.

— Что?

— Вы шагаете слишком широко.

— Потому что у меня нормальная обувь.

— Уже нет.

— Ненавижу вас.

— Продолжайте.

Матье прошёл ещё раз.

Бонтан покачал головой.

— Плечи.

— Что плечи?

— Вы входите в комнату так, будто хотите узнать, можно ли здесь находиться.

— А он?

Матье указал на Луи.

Бонтан посмотрел на короля.

— Его величество входит так, будто комната построена потому, что он решил в неё войти.

Тишина.

Луи медленно повернул голову.

— Это комплимент?

— Наблюдение.

Матье фыркнул.

— Покажите.

Луи встал.

Вышел.

Вернулся.

Ничего особенного.

Один шаг.

Второй.

Спокойный взгляд.

Никому не уступил бы дорогу, даже если бы перед ним шла стена.

Матье выругался.

— Вот.

— Что?

— Я понял.

— Что?

— Вы не смотрите, куда можно идти.

— Смотрю.

— Нет. Вы смотрите, куда пойдут остальные.

Бонтан улыбнулся.

— Очень хорошо.

Луи прищурился.

— Мне начинает казаться, что вы обучаете моего убийцу.

— Тогда не раздражайте его.

---

Через три месяца Матье научился входить.

Через пять — садиться.

Через семь — молчать.

Последнее оказалось самым трудным.

— Почему я не могу ответить? — возмущался он.

— Потому что король иногда не отвечает, — говорил Луи.

— Это глупо.

— Это власть.

— Ещё глупее.

— Именно.

Матье осваивал придворный французский, испанский, танцы, фехтование, церемониал, генеалогии, лица, должности.

И ненавидел танцы.

Особенно менуэт.

— Я лучше ещё раз выучу всех принцев крови.

— Вы уже дважды перепутали Конде.

— Их слишком много.

— Это один человек.

— Тогда почему у него столько титулов?

Луи рассмеялся.

Матье наступил учителю танцев на ногу.

— Простите.

Учитель побледнел.

Луи закрыл лицо ладонью.

— Что?

— Король не извиняется перед учителем танцев после каждого наступания.

— Почему?

— Потому что к концу менуэта вы будете должны ему государство.

---

Весна тем временем развернулась над Францией во всю силу.

Она пришла не календарём.

Запахом.

Тёплой землёй после дождя.

Белыми облаками над зелёными полями.

Молодой травой вдоль дорог.

Цветущими садами.

Луи ехал в Ле-Орм через эту весну и чувствовал, как с каждым лье из него выветривается Версаль.

Золотая тяжесть дворца оставалась позади.

Камзол расстёгивался.

Парик хотелось выбросить в канаву.

Бонтан однажды поймал его за руку.

— Нет.

— Что?

— Даже не думайте.

— Я ничего.

— Вы смотрели на канаву.

— Там красивые цветы.

— С париком в руке.

— Совпадение.

К Ле-Орму приехали под вечер.

Дом стоял среди молодой зелени.

Сад был бело-розовым от цветущих яблонь.

Из открытого окна кухни тянуло хлебом и жареным луком.

Во дворе Фигаро гонялся за бабочкой.