Дайлен отвечает только кивком.

— Ты мог отказаться. Или сделать вид, что промахнулся. Но ты бьёшь точно в сердце.

— Это личное, — быстро говорит он. Что-то мелькает в его глазах — воспоминание, слишком быстрое, чтобы Алира успела его уловить. Для неё это остаётся загадкой, но в нём горит что-то неуловимо знакомое: давняя обида, давняя боль, давний счёт. — Для Дайлена это личное.

По позвоночнику дракхи пробегает дрожь. Они смотрят друг на друга несколько секунд, потом Дайлен опускает взгляд. Алира чувствует: за этой краткой фразой — целая история, которой он не готов поделиться. Но почему-то ей кажется, что дело не в привязанности к «соотечественникам», а в чём-то противоположном.

— Хочешь рассказать?

Он лишь качает головой.

— Хочешь пойти наверх и согреться?

На сей раз, когда Дайлен поднимает на неё взгляд, в его глазах вспыхивает что-то, похожее на благодарность, но глубже — будто он впервые за долгое время чувствует, что его видят. Не как инструмент, не как символ, а как того, кто он есть на самом деле.

Алира отбирает у него бутылку пива, берёт за руку — холодную, как лёд — и почти тащит на второй этаж. По пути она ловит его мимолётный взгляд на знамя «Реванша», брошенное в угол салуна. В этом взгляде — не ностальгия, а ненависть. Но Алира этого не замечает.

Ей всё ещё кажется, что Дайлен — очень странный в сексе.

Женщины дракхи привыкли к беспрекословному подчинению своих мужчин. Унн учит, что если мужчина не под поводком, он дик и невоспитан, умеет только брать.

Это всё от начала до конца не имеет отношения к Дайлену.

Когда она не отдаёт ему приказов, он ласков, как одинокий брошенный котёнок. Он никогда не пытался брать — только просить и целовать. Он заглядывает ей в глаза так, как будто умоляет обо всём — об удовольствии, о подчинении, о боли.

Дайлену нравится ей подчиняться.

Она видит, как светлеют его глаза, когда она приказывает ему встать на колени или раздеться. Когда приказывает целовать свои ноги, когда приказывает ласкать себя. Она видит, как туманится его взгляд и из него ненадолго уходит напряжённый тяжёлый мрак.

Но больше всего Дайлену нравятся поцелуи.

Если не отдавать ему приказов, он может целовать её часами, и просто гладить, и мурлыкать ей в шею, просто лежать в её объятьях.

Алира с трудом может представить, что он такой же с другими женщинами, но, откровенно говоря, ей и не хочется этого представлять.

Дайлен любит рассказывать ей о своих победах. В деталях.

На самом деле эта часть заводит их обоих, потому что в этих историях он совсем другой.

И Дакейра совсем теряет себя, когда однажды в одном из трактиров Дайлен, смущаясь, просит её взять его как раба.

Они оба знают, о чём речь. Абсолютная власть одинакова на Теодоре и у дракхов.

Алира делает это для него, не переставая поглаживать по обнажённой спине, ловить губами каждый стон.

Она не уверена, что на самом деле кто-то стал бы так обращаться с рабом, но в эту минуту она думает только о том, что хочет видеть его больше чем рабом.

Они вместе, хотя они не «вместе». Это повторялось уже в пятый раз — в разных местах, под разными небесами, в тавернах с непохожими интерьерами и запахами. Сегодня вокруг пахнет дымом от жаровен и свежевыпеченным хлебом, а скрипка местного музыканта выводит мелодию, которую Дайлен слышал уже трижды за последние две недели — видимо, она была популярна в этих краях.

Когда они направляются к лестнице, отряд реагирует привычно: Крата фыркает, Бритва подмигивает, а Крайтен демонстративно закрывает глаза рукой, будто не может смотреть на это.

Дакейра шагает вперёд, не оглядываясь, но чувствует его рядом — его рука почти касается её плеча. Это тоже ритуал: он приближается, но не пересекает черту. Она ждёт, но не просит. Каждый раз — новое место, но сценарий неизменен.

Если она медлит, Дайлен слишком быстро оказывается рядом с кем-то другим. Вот и сейчас — он улыбается барменше, чьи рыжие волосы напоминают ему кого-то из прошлого, но лицо остаётся неуловимым. Его пальцы скользят по краю её подноса, и он ловит себя на мысли: «А если я останусь? Что она сделает?»

Она знает: это не ревность. Это контроль. Просто контроль, повторяет она, но её ладонь сжимается в кулак, а потом резко разжимается. Он слишком непредсказуем. Если он не будет рядом, кто знает, что выкинет?

— Пойдём, — говорит она тихо, но в её голосе звучит что-то, от чего его сердце сбивается с ритма. Это не приказ, но и не просьба. Это вызов — тихий, но ощутимый, как дуновение ветра перед бурей.

Дайлен оборачивается. На секунду его взгляд становится пустым — так бывало, когда куратор УНН произносил ключевые слова активации. Но сейчас он видит только её глаза, и в них нет команды. Только ожидание. В этом ожидании — что-то новое, не вписывающееся в его привычные схемы подчинения и провокации.

Он медленно протягивает руку, и его пальцы дрожат, прежде чем коснуться её ладони. Тепло её кожи напоминает ему о чём-то забытом — о времени, когда он ещё верил, что его могут хотеть просто так, без скрытых мотивов и расчётов. О времени до ритуала, до ошейника, до всех этих «должен» и «обязан».

— Ты же знаешь, я не могу отказать, — шепчет он, и в этих словах — всё: и покорность, и вызов, и отчаянная надежда. Надежда на то, что в этот раз всё будет иначе, что она увидит не инструмент, не бывшего «Раба», а его — Дайлена.

Они поднимаются по лестнице, а за их спинами продолжается шум таверны. Скрипач играет всё ту же мелодию, но для них она уже звучит иначе — как эхо их невысказанных слов и нерешённых вопросов. Дакейра чувствует, как его пульс бьётся в её ладони, и думает: Это не ревность. Это просто контроль. Но её сердце знает правду, которую она боится произнести вслух. А где-то в глубине души Дайлен понимает: если она когда-нибудь скажет это вслух, всё изменится — и он не уверен, готов ли к этому.

Комната пропитана запахом пота и сухих трав, которые хозяйка таверны развешивает под потолком. За окном — глухой шум ночного города, далёкие крики и звон копыт, но здесь, в полумраке, есть только тепло их тел и неровное дыхание.

Руки Дайлена тянутся к ней — не нежно, а с какой-то отчаянной силой, как будто он пытается ухватиться за реальность, которая постоянно ускользает. Его пальцы впиваются в её плечи, и Дакейра чувствует, как под кожей бьётся его пульс — слишком быстро, слишком хаотично.

Она целует его тело, проводит губами по шраму на груди — тому самому, оставленному ритуалом крови, — и на секунду замирает, услышав его сдавленный вздох. Когда она связывает его запястья ремнём, он не сопротивляется, но в его глазах мелькает что-то неуловимое — то ли страх, то ли облегчение.

Раз. И ещё раз. Каждый раз — как попытка доказать что-то. Себе? Ей? Неизвестной силе, которая годами ломала его, превращая в инструмент?

Дакейра понимает: Дайлена очень трудно удовлетворить. Не физически — это как раз просто. А вот заполнить ту пустоту, что прячется за его взглядом, ту бездну, которую он сам боится назвать, — это ей не под силу. Она начинает бояться, что не справится в одиночку. Что её руки, её губы, её тело — всего лишь временная заплатка на ране, которая никогда не заживёт до конца.

В любом случае, это лучше, чем правда, которую каждый из них скрывает от самого себя. Для неё эта правда — в слове, которое она не решается произнести: «люблю». Для него — в признании, что он больше не знает, кто он на самом деле: эльф крови, бывший Раб, любовник или человек, который просто хочет быть живым.

Иногда, глядя на него — на эту ослепительную, почти вызывающую уверенность, — Дакейра задаётся вопросом: хотел ли настоящий Дайлен быть таким? Ярким, бесстыдным, бесстрашным. Или это тоже маска, сшитая из осколков его прошлого, как и все остальные?