Раньше она легко находила себе добровольного раба на несколько часов. Она оценивала их по взгляду: кто выдержит дольше, кто не опустит глаз под её пристальным вниманием. Это было игрой — быстрой, яркой, как вспышка огня в камине.

В конце концов, дракхи были своего рода извращённой сексуальной фантазией для многих мужчин. Они приходили, дрожа от страха и возбуждения, готовые доказать, что достойны её прикосновения.

Она привыкла к разнообразию, как привыкают к острой пище. Но теперь вкус изменился.

Сейчас ей неприятна одна эта мысль. При воспоминании о чужих руках на своей коже её передёргивает. Это больше не возбуждает — это оскорбляет.

В конце концов, воин вправе привыкать к одному оружию.

Он не такой, как остальные: он смеётся, когда она злится, и не боится говорить то, что думает. Его пальцы помнят каждую линию её тела, а голос — тот, что она ждёт услышать в тишине.

В этом нет ничего такого. Ничего такого в том, что ей всё меньше хочется делить его с миром. Ничего такого в том, что его отсутствие оставляет в ней дыру, которую не заполнить ни одним огнём, ни одним чужим телом.

Раньше она выбирала по силе взгляда. Теперь ей важен его смех. И это пугает её — насколько всё изменилось.

Она пытается занять себя мыслями о деле и, в частности, о происхождении Отражений и Ордена, которые как будто бы связаны между собой. И именно поэтому она отправляется в библиотеку, в закуток, который обустроил для себя Дайлен.

Даже если Дайлена там нет. И абсолютно точно не потому, что его нет ни в одном другом месте в крепости.

Ниша защищена барьером — он мерцает, как мыльный пузырь, но прикосновение к нему вызывает онемение пальцев. Защита от любопытных, но не от неё.

Дайлен никогда не скрывал, как его обойти: он доверял Дакейре как самому близкому человеку. Достаточно провести рукой по невидимому шву, и барьер рассыпается искрами.

Поэтому она легко оказывается внутри.

Дакейра на самом деле не знает, пришла ли она просто проверить это место или действительно надеется разобраться в записях Дайлена без самого Дайлена. Однако, оказавшись здесь, она берёт в руки раскрытую тетрадь и начинает листать.

Есть две вещи, которые заставляют кровь застыть в жилах.

Во-первых, сам факт, что тетрадей две.

В одной — изысканная вязь эльфийских рун с красивыми виньетками и бесполезными росчерками, по которым хочется проводить пальцем и которые должны бы занимать при письме несоразмерно много времени, мешать. Это тетрадь Дайлена.

Бумага пахнет воском и чернилами, страницы гладкие, как шёлк. Кроме записей по истории и физических формул, в ней забавные цитаты на полях и зарисовки того, что происходит во дворе.

На одной из страниц Дакейра находит себя — в бальном платье, которого не носила никогда в жизни, зато с рогами и крыльями. Рисунок выполнен с нежностью: линии плавные, будто он вспоминал её улыбку. После этого она быстро откладывает тетрадь.

В другой тетради — убористый почерк раба. Ничего лишнего, и все записи очень легко разобрать: листы шершавые, будто их трогали тысячи рук. Буквы врезаны в бумагу, как приказы.

На мгновение Дакейру даже посещает мысль, что они адресованы ей. Эту тетрадь Дакейра начинает методично листать, хотя по позвоночнику пробегает ледяная капля от каждой строчки.

Раб никогда не перестаёт наблюдать. Это почти дневник, написанный его рукой. Это тот отчёт, который она давно уже должна была у него спросить.

Записи не хаотичны — они складываются в схему, будто он пытается взломать собственный код. Ближе к концу записи начинают откровенно пугать, потому что в них всё чаще фигурируют слова «Зеркало» — то, что Унн вживили ему в сознание, — и «Пустой сосуд» — состояние, к которому они стремятся.

У Дакейры не остаётся сомнений в том, что Раб исследует самого себя. Она внезапно понимает, почему Дайлен выглядел таким уставшим в их последнюю встречу. Вряд ли в эти дни он вообще спал. Когда исследования не ведёт он, это делает Раб.

Она закрывает тетрадь, но пальцы дрожат. Теперь она знает: Дайлен не просто устал. Он сражался — и не с внешними врагами. Он пытался понять, кто он на самом деле.

Когда к концу недели Дайлен возвращается в крепость — заметно посвежевший и в приподнятом настроении, с чем-то неуловимым в глазах, будто наконец нашёл ответ, — Дакейра, ещё издалека наблюдая за приближением кавалькады аэробайков, думает о том, что должна с ним поговорить.

Она хотела спросить о дневниках, о том, что он обнаружил в своих записях, но...

Она точно собирается это сделать, когда спускается по лестнице к открывшимся воротам. И когда наблюдает, как Дайлен — в трофейном кожаном плаще, который пахнет дождём и металлом — спрыгивает с мотоцикла.

Это завораживающая картина. Он всегда был хорош. И всегда оставался сыном князя. Но теперь, когда в нём есть сила и свобода, Дакейру парализует.

Он вернулся посвежевшим потому, что эта поездка стала для него глотком воздуха. Впервые за долгое время он отправился за пределы крепости без Дакейры, без постоянного контроля, без тягостного ощущения, что в любой момент его могут взять «на поводок». В этой поездке он как никогда сблизился со своей истинной частью — «Дайленом», а не рабом, не отражением чужой воли.

Она хотела спросить о руинах, о том, что он нашёл, но слова растаяли, когда он улыбается. Дакейре очень, очень нравится такой Дайлен — свободный, сияющий, словно отблеск звёзд в ночном небе. Она не хочет портить этот момент допросом, не хочет возвращать его в мир тревог и записей.

Она так и стоит, пока Дайлен не оборачивается к ней с широкой улыбкой на губах. Его взгляд становится слегка тревожным, когда их глаза встречаются, но улыбка не гаснет. Он лишь закусывает губу и чуть опускает ресницы.

Откровенно говоря, Дакейра уже не помнит, о чём они должны были разговаривать. Она просто шагает к нему и накрывает его губы поцелуем. Её пальцы тонут в его волосах, а губы ощущают солёный привкус ветра.

Из его горла вырывается звук, похожий на рыдание, а тело изгибается, словно пытаясь слиться с ней.

А потом, когда у них заканчивается дыхание, он отстраняется лишь настолько, чтобы соприкоснуться с ней лбами и тяжело дышать, касаясь горячим воздухом её губ. Это не первый их поцелуй, но впервые она чувствует, будто падает в бездну, откуда нет возврата.

— Если всё прошло хорошо — за это надо выпить, — предполагает Дакейра. Где-то за их спинами смеются стражники, а она наблюдает за ними через плечо «своего» эльфа.

Дайлен быстро качает головой и, подняв свои густые чёрные ресницы, смотрит на неё — глаза в глаза, в упор.

— Я бы лучше согрелся. С тобой. Вдвоём. Там, где никто не увидит, как я теряю себя.

Дакейра ухмыляется и почти тащит его в сторону своей спальни.

Они принимают ванну. Вода почти обжигает, но они не отстраняются, будто хотят раствориться в этом тепле. Потом их тела сливаются в ритме, который знают только они двое — медленном, как течение реки, и таком же неизбежном.

После они снова принимают ванну. В воздухе пахнет лавандой и мокрым деревом, а плеск воды смешивается с их дыханием.

Проходит несколько часов, прежде чем Дайлен признаёт, что достаточно согрелся для разговора. Он медлил, потому что боялся разрушить это мгновение правдой. Но молчание становится тяжёлым, и ему кажется: она ждёт.

Они всё ещё лежат вместе в горячей воде: Дакейра откинулась на бортик и широко расставила бёдра; её пальцы медленно рисуют узоры на его плече. Дайлен прислонился к её груди между её ног, откинул голову ей на плечо — его дыхание щекочет её кожу.

В комнате полумрак. Только свеча дрожит на краю ванны, отбрасывая тени на каменные стены. Где-то далеко стучит дождь по крыше, будто отсчитывая секунды до его слов.

— Я должен тебе сказать, — начинает он, сжимая её руку под водой, не глядя, но чувствуя ответное пожатие. — То, что я нашёл в руинах... Зеркало шептало мне ночью. Оно знает больше, чем я хотел бы слышать.