— Алира... Дакейра...

На бледном лице такая растерянность, что у него почти подрагивают губы. Алира набирается сил, чтобы протянуть руку и погладить его по щеке. Алира улыбается, и Дайлен испускает шумный вздох. В его глазах — смесь страха и облегчения, а пальцы дрожат, когда он берёт её ладонь. «Ты жива», — шепчет он, и в этом простом слове — вся тяжесть пережитого.

Судя по тому, как тихо становится кругом, они всё-таки пережили этот бой. Но тишина кажется обманчивой. Где-то вдалеке слышен рёв мотора — ещё один отряд? Или это кто-то из своих возвращается? Алира закрывает глаза, пытаясь восстановить дыхание. Они выжили. Но что дальше?

Дайлен флиртует со всеми женщинами на своём пути — не пошло, а с той лёгкой иронией, которая заставляет их смеяться даже тогда, когда они понимают, что он несерьёзно. Он подмигивает, понижает голос до шёпота, а потом внезапно заливается смехом, будто сам удивлён своей дерзостью. В этих жестах — отголоски чего-то невысказанного, тень привычки привлекать внимание любой ценой.

И выпивает со всеми мужчинами с такой же лёгкостью, с какой он использует свою магию: залпом опрокидывает стакан, щёлкает пальцами — и в воздухе остаётся запах озона и дешёвого виски. Он делает это нарочито демонстративно, словно бросает вызов невидимому зрителю, но в глазах ни на миг не гаснет настороженность — будто он ждёт, что кто-то заметит за этой бравадой что-то ещё.

Чтобы призвать молнию или поджечь какого-нибудь парня прямо перед тем, как Дакейра оторвёт ему голову, ему достаточно напеть мотив детской песенки — тихо, почти про себя, так, что лишь Дакейра, стоящая рядом, может уловить обрывок мелодии. В такие моменты его пальцы чуть подрагивают, а взгляд на секунду становится отстранённым, будто он слышит что-то, недоступное остальным.

Он может притворяться застенчивым и неуверенным, если нужно, например, когда надо выпросить скидку у торговки или уговорить старуху пустить их на ночлег. В эти мгновения в его манерах проступает неожиданная мягкость, почти робость — но стоит кому-то проявить излишнее любопытство, как он тут же отступает за привычную маску беспечности.

Он любуется своей магией каждый раз как в последний раз: его пальцы дрожат от нетерпения, а зрачки расширяются, когда в ладонях вспыхивает пламя. Это не просто сила — это его способ заявить о себе, заполнить пространство вокруг собой, чтобы никто не успел задать вопросов, на которые он не хочет отвечать. И Дакейра делает это вместе с ним. Она ловит себя на том, что не может оторвать взгляда ни от его молний, раскалывающих небо, как хрупкое стекло, ни от его глаз, в которых пляшут зарницы, ни от его кожи, подсвеченной изнутри лунным светом.

Иногда ей кажется, что он играет даже с ней. Но когда их взгляды встречаются, в его улыбке мелькает что-то настоящее — мимолётно, как отблеск света на лезвии. Она замечает, как он на мгновение замирает в темноте, как его рука невольно касается груди там, где под одеждой скрыт шрам. И в эти секунды она чувствует: за всей этой игрой — тайна, которую он не намерен раскрывать. Он не расскажет ни о том, что было, ни о том, чего боится. Он даже себе не позволяет об этом думать — только позволяет отголоскам проступать в жестах, в паузах, в внезапной тишине посреди веселья.

Дакейра наблюдает за ним с настороженной нежностью. Она видит, как он снова скатывается к эпатажу, как будто пытается опередить собственный страх — страх остаться незамеченным, страх тишины, страх того, что скрывается в темноте. Она не знает, что именно он прячет, но чувствует: это что-то глубокое, болезненное, тщательно запертое за семью замками. И оттого её тянет к нему ещё сильнее — не к маске, а к тому, что за ней, к этой невысказанной боли, которую он так умело маскирует под легкомыслие.

Она сдерживается. Не спрашивает. Не давит. Потому что боится. Боится, что, сорвав маску, увидит не человека, а пустоту. Боится, что он — как тот шрам на груди — состоит из одних лишь рубцов, за которыми ничего не осталось. И всё же она не может отвести взгляда. Потому что в этих вспышках магии, в этом безудержном флирте, в этой показной браваде — он почти живой. Или — по-настоящему живой? И это — его единственная правда, которую он позволяет увидеть.

Она знает: это его способ кричать — без слов, без признания, просто чтобы его заметили. И ей больно признавать, что, возможно, он ждёт этого внимания от неё. Но она сдерживается. Потому что боится. Боится снова увидеть в его глазах покорность Раба, боится осознать, что сама стала для него тем же, кем был его отец — тем, кто видит в нём инструмент, а не человека.

А где-то глубоко в нём, почти незаметно, начинает просыпаться то, что она не закладывала в Зеркало. Злость. Не на врагов, не на оборотней, а на неё. На ту, кто дала ему надежду, а потом отступила. На ту, кто могла бы стать кем-то большим, но предпочла остаться хозяйкой. И эта злость — пока ещё робкая, почти неосознанная — может однажды стать его настоящей личностью. Той, которую никто не программировал.

Когда Алира соглашается на задание, предполагающее выслеживание ячейки магов крови, её охватывают сомнения.

Это «Реванш» — древние теодорские националисты. Эльфы крови страдают этой чумой не меньше, чем их союзники-люди. Оба народа уверены, что когда-то именно они правили Созвездием и готовы на любые средства, чтобы вернуть «времена Империи». Они, конечно же, уверены, что чьей именно будет эта империя, они разберутся потом.

В голове Алиры всё сходится: Дайлен — эльф крови, выходец из Теодоры. Значит, столкновение с «Реваншем» становится для него испытанием. Как он реагирует на соотечественников, пусть и врагов? Не дрогнет ли рука, когда придётся бить по своим?

Не то чтобы Алиру пугает «Реванш». Они — самые мерзкие создания в представлениях унн. И хотя дракхи побаиваются магии, такие, как Алира, выдрессированы противостоять ей.

Алира не уверена, как ведёт себя Дайлен, когда им предстоит выступить против его соотечественников. Да, он уже убивал для неё эльфов, но это было давно, недолго, и тогда он был в ошейнике. Он был Рабом.

С тех пор как она сняла ошейник, проходит три месяца. Три месяца, за которые он ни разу не возвращается к личности Раба — или ей так кажется. Иногда в его взгляде мелькает что-то знакомое, но он тут же прячет это за привычной усмешкой.

Алира уже очень давно не говорит с Рабом. Ей почему-то не хочется начинать.

К её удивлению, узнав о параметрах миссии, Дайлен первым бросается на сбор информации и первым предлагает план, учитывающий больше особенностей тактики кровавиков, чем Алира могла бы угадать. Он говорит быстро, почти взахлёб, и его пальцы выстукивают ритм на столе. В этом жесте Алира улавливает не просто азарт — что-то более глубокое, почти личное. Но что именно? Она не может понять.

Они проводят операцию без сучка и задоринки и, усталые, возвращаются в салун. Дождь смыл следы крови, но усталость остаётся — в каждом шаге, в каждом взгляде. В зале уже шумят: Крата и Бритва спорят о том, кто больше врагов уложил, а Крайтен разливает пиво, смеясь над их хвастовством. Алира невольно ищет глазами Дайлена — он держится особняком.

Пока девочки выпивают за большим столом на заработанные деньги, Дайлен оказывается немного в стороне — сидит, прислонившись плечом к стенке камина, и обнимает себя руками, как будто замёрз. Его плащ промокает, прилипая к спине, а в глазах — та самая пустота, которую Алира научилась распознавать. Но сегодня в ней есть что-то новое: не покорность, не усталость, а холодная, сосредоточенная ярость.

Алира подсаживается ближе к нему и протягивает бутылку эля. Дайлен морщится. На самом деле она знает, что он не любит горькие напитки, но в этой глуши нет ничего более достойного эльфийского княжича, о чём она и говорит вслух. Ну, почти.

— Ты ведёшь себя... иначе сегодня, — начинает она. — Так, как я давно не видела.